Он вернулся — поздно. Позже обычного. Аяме слышала — как открылись ворота, как конь прошёл по двору (шаг тяжёлый, усталый — долгая дорога), как голоса охраны — тихие, короткие — обменялись паролями. Потом — его шаги. В коридоре. Быстрые, но не торопливые — целенаправленные. Шаги человека, который знает, куда идёт. К кому.

Она не спала. Сидела — при свечах, с распущенными волосами, в тонком ночном кимоно (шёлк — белый, летний, не по сезону лёгкий, — но ей было жарко; весь день — жарко; не от температуры — от внутреннего горения, от того странного лихорадочного состояния, в которое она впала после утреннего разговора, после свитка, после его улыбки — той, генеральской, холодной, от которой ей стало — не холодно, а — горячо, и стыдно за это горячо, и — не стыдно, потому что — два дня, может быть — последние, и стыд — непозволительная роскошь для тех, кто считает вдохи).

Дверь — отъехала. Кацуро — на пороге. Тёмный. Большой. Усталый — она видела это по плечам (чуть ниже, чем обычно), по тени под глазами, по движению руки, которой он провёл по лицу. Но — глаза. Его глаза — когда нашли её — не были усталыми. Они были — живыми. Горящими. С тем выражением, которое она начала узнавать за этот месяц: голод. Не — физический. Другой. Глубже.

Он — закрыл дверь. За собой. Не отводя взгляда.

— Ты не спишь, — сказал он. Не вопрос.

— Жду тебя, — ответила она. Просто. Без кокетства. Без — вуали, без подтекста, без игры. Правда — голая, как кость. Жду. Потому что — два дня. Потому что — может быть последняя ночь, когда ты рядом, когда я — жива, когда можно — касаться. И я не хочу тратить её на сон.

Он — подошёл. Медленно. Снимая верхнее кимоно — на ходу, одним движением плеч — и бросая (не складывая; он — всегда складывал; аккуратный, военный, привыкший к порядку; сегодня — бросил, и это — больше, чем слова). Остался — в нижнем, тёмном, тонком. Сел — перед ней. На колени. Их глаза — на одном уровне.

Тишина. Свечи — мерцали. Тени — на стенах, на его лице, на её руках. За ставнями — ночь. Тихая. Без ветра. Без — обратного отсчёта (нет; он был; он всегда — был; но сейчас — на секунду — она позволила себе не считать).

— Иди сюда, — прошептала она.

Он — не двигался. Смотрел. На неё. На — её лицо (бледное, осунувшееся за эти дни, с тенями под глазами, с сухими губами). На — её шею (открытую, незащищённую, тонкую). На — ключицы, видимые в вырезе кимоно. Смотрел — как читал. Как — запоминал. Как человек, который услышал «пять раз я умирала» — и теперь — каждый раз, когда видел её живой, — заново понимал цену этого.

Потом — его руки. На её лице. Обе. Ладони — на скулах. Большие пальцы — на висках. Бережно. Так бережно, что у неё — защипало в горле.

— Я был рядом, — сказал он. Тихо. Глухо. — Пять раз — я был рядом. И — не защитил. Ни разу.

— Ты не знал, — ответила она. Его ладони — горячие — на её лице. Его глаза — близко, тёмные, с болью на дне, которой раньше не было, которая появилась — после вчерашней ночи, после её слов, после «каждый раз ты рядом». Она — положила руки поверх его. Пальцы — на его запястьях. Пульс — под подушечками пальцев — быстрый, сильный, живой. — Ты не знал. Не мог знать.

— Теперь — знаю, — сказал он. И — наклонился. Лоб — к её лбу. Кончик носа — к её. Дыхание — общее, смешанное, на двоих. — Теперь — знаю. И — больше — не будет шестого раза.

Она — закрыла глаза. Его дыхание — на её губах. Его руки — на её лице. Его слова — внутри неё, тёплые, тяжёлые, как камни на дне реки. Не будет шестого раза. Он — верил в это. Абсолютно. Непоколебимо. Так, как верил в свой меч, в свою армию, в свою способность решить любую задачу. И она — хотела верить. Отчаянно. До боли в рёбрах. Хотела — его уверенности. Его несокрушимого, генеральского «я решу это». Хотела — отдать ему и эту ношу тоже: страх. Два оставшихся дня. Нож, который — может быть, может быть — не придёт.

— Кацуро, — прошептала она. Глаза — закрыты. Его лоб — на её лбу. — Я так долго боялась тебя. Так долго.

Его руки — на её лице — дрогнули. Чуть. Едва заметно. Но — она почувствовала: вздрог, прошедший по пальцам, по запястьям, вверх — в плечи, в — него. Всё его тело — отозвалось. На эти слова. На — «боялась тебя». Две секунды — молчание. Тяжёлое. Потом:

— А теперь? — его голос — хриплый, севший, — ниже обычного. С тем надломом на дне, который она слышала только ночью. Только — наедине. Только — когда он не был генералом.

Аяме — открыла глаза. Его — близко. Совсем. Тёмные. С золотой искрой у зрачка (свеча — отражалась). С — ожиданием. С — уязвимостью, которую он никому не показывал и которую она — видела. Каждый раз. Только — она.

— Теперь боюсь потерять, — ответила она.

Его руки — соскользнули с её лица. На шею. На плечи. Вниз — по рукам — до запястий. Обхватили — сжали — подняли к губам. Её запястья — в его руках — хрупкие, с голубыми жилками, с бьющимся пульсом. Он — целовал. Одно. Другое. Медленно. Губами — на пульсе. На том месте, где жизнь — ближе всего к поверхности. Где — бьётся, тонко, уязвимо, под кожей.

— Не потеряешь, — сказал он. В её запястье. Губами — по коже. — Я здесь. В этой жизни — я здесь.

В этой жизни. Не — «навсегда». Не — «вечно». В этой. Потому что он — понял. Услышал — то, что она рассказала: нет «навсегда». Нет — гарантии. Есть — только эта жизнь. Этот круг. Эта ночь. И — он — в ней. Здесь. Сейчас. Это — всё, что можно обещать. И — достаточно. Более чем — достаточно.

Она — потянулась к нему. Руки — из его ладоней — на его шею. Пальцы — в волосы (жёсткие, короткие на затылке, длиннее — на макушке; она — знала текстуру наизусть). Притянула — к себе. Губы — на его. Не нежно. Не — осторожно. Жадно. Отчаянно. Так целуют — когда два дня. Когда — может быть — последний раз. Когда — всё тело знает: это — конечно, это — хрупко, это — может оборваться, и потому каждую секунду нужно — впитать, вобрать, запечатать внутри так глубоко, чтобы даже смерть не стёрла.