Круг четвёртый.

Она проснулась в третий раз — с криком, с привкусом крови во рту, с фантомной болью между лопаток — и решила: хватит.

Хватит бежать. Хватит прятаться. Хватит умирать в одиночестве, под деревьями, которые роняют лепестки на её остывающее тело, как будто оплакивают — а на самом деле просто цветут, просто живут, просто не замечают ещё одной смерти под своими ветвями.

В этот раз — в этом круге — она будет не одна. В этот раз рядом будет кто-то, чей меч встанет между ней и тем, кто приходит с ножом. Кто-то сильный, молодой, быстрый. Кто-то, кто не позволит.

Аяме Тачибана — девятнадцать лет, третье пробуждение, две смерти в памяти — посмотрела на мир и выбрала.

Ёширо Асано был — как лето.

Не тихое, задумчивое лето с ленивыми облаками и шелестом листвы — нет. Лето — яркое, оглушительное, пахнущее нагретой травой и железом, звенящее цикадами и смехом, слепящее так, что хочется зажмуриться. Двадцать два года. Широкие плечи, загорелая кожа, руки, которые одинаково легко держали меч и подхватывали её за талию. Улыбка — щедрая, мальчишеская, с белыми зубами и ямочкой на подбородке. Он смеялся громко, любил открыто, злился коротко — как летняя гроза, что налетает и уходит, оставляя после себя только запах свежести и мокрую землю.

Аяме выбрала его — расчётливо, холодно, с тем ледяным прагматизмом, который две смерти выковали из её бывшей наивности. Младший генерал дома Асано. Дружен с Кацуро Минамото — значит, имеет связи. Молод, честолюбив — значит, легко направить. Не женат — значит, доступен для союза. Идеальный щит.

Она не планировала полюбить.

Но Ёширо Асано не спрашивал разрешения. Он врывался — в планы, в мысли, в сердце — как врываются в горящий дом: не потому что умно, а потому что внутри кто-то кричит. Он увидел её — на приёме у Хосокава, в том же тёмно-синем кимоно с серебряными ирисами — и подошёл. Без хитрости, без подтекста, без придворной многослойности. Подошёл, как подходят к источнику, когда хотят пить.

— Вы — самое красивое, что я видел сегодня, — сказал он. Просто. Как факт. И улыбнулся так, что Аяме — Аяме, которая пришла с расчётом, с планом, с ледяным сердцем — почувствовала, как что-то внутри дрогнуло. Предательски, непозволительно.

Она ответила — что-то вежливое, что-то правильное. Он рассмеялся. Задал вопрос. Она ответила. Он — ещё один. И ещё. И ещё. И разговор тёк — легко, естественно, как горный ручей, не знающий преград. С ним было — просто. Мучительно, непривычно, обезоруживающе просто. Не нужно было считать подтексты. Не нужно было взвешивать каждое слово. Не нужно было искать нож за улыбкой — потому что у Ёширо Асано не было ножей. Только руки, только смех, только тепло — много тепла, слишком много, больше, чем она заслуживала.

Он ухаживал — как делал всё остальное: стремительно, открыто, без тени сомнения. Цветы — каждое утро у порога, разные, всегда свежие, с каплями росы на лепестках. Стихи — плохие, честные, трогательные именно своей неуклюжестью: он не был поэтом, и это делало каждую кривую строчку — признанием, потому что он старался. Прогулки — длинные, бесцельные, по всем садам Кёханы, его рука у её локтя, его голос — рядом, всегда рядом, заполняющий тишину, которой она так долго боялась.

— Я защищу тебя, — сказал он. Однажды. Ночью. Они стояли на мосту — том самом, у Камогавы — и его руки лежали на её плечах, тяжёлые, тёплые, надёжные. — От чего угодно. От кого угодно. Аяме. Посмотри на меня.

Она посмотрела. Его глаза — карие, яркие, полные чего-то, от чего у неё перехватывало дыхание — были близко. Так близко, что она видела золотые крапинки в радужке, видела тонкий шрам над бровью — тренировочный, мальчишеский — видела себя, отражённую в его зрачках.

— Я не позволю, — сказал он. — Чему бы ты ни боялась — я не позволю этому случиться. Клянусь. Слышишь? Клянусь тебе.

И Аяме — которая знала, что клятвы ничего не стоят перед лицом судьбы, которая пережила две смерти и понимала, что обещания рассыпаются, как пепел, — Аяме поверила. Потому что хотела верить. Потому что его руки были тёплыми и надёжными. Потому что он был — живой, настоящий, полный света, и рядом с ним можно было забыть — на час, на день, на целую зиму — что весна придёт. Что весна приносит смерть.

Она полюбила его. Не сразу — постепенно, как тает лёд под солнцем: капля за каплей, день за днём, поцелуй за поцелуем. Сначала — благодарность. Потом — нежность. Потом — то, что не помещается в слова: жар в груди, когда он входил в комнату; пустота, когда уходил; дрожь в пальцах, когда он касался её волос — осторожно, бережно, как будто она была из тонкого стекла.

Зима четвёртого круга была — счастливой. Впервые. Аяме засыпала, чувствуя его дыхание на своей шее, просыпалась, видя его улыбку — первое, что каждое утро. Он приносил ей чай в постель — сам, не слугам, потому что хотел видеть, как она открывает глаза. Он рассказывал ей о битвах — смешно, легко, превращая кровь и грязь в приключения, потому что не хотел пугать. Он танцевал с ней во дворе — под снегом, без музыки, потому что ему захотелось, потому что у него не было привычки ждать подходящего момента: каждый момент был подходящим, если она была рядом.

— Когда война закончится, — говорил он, и слово «когда» звучало уверенно, как удар барабана, — я увезу тебя. На юг. Там — море. Ты видела море, Аяме?

— Нет.

— Тогда я покажу тебе. Ты увидишь — и поймёшь. Всё остальное — неважно. Столица, Совет, политика — всё это неважно. Важно только — море. И ты. И я.

Он верил в это. По-настоящему. Всем сердцем, всей своей огромной, необузданной верой в хорошее, которая делала его — прекрасным и обречённым одновременно. Потому что люди, которые верят так — без условий, без оговорок — не выживают в мире, где ножи приходят весной.

Март четвёртого круга. Приказ — из Совета, через Кацуро Минамото. Северная провинция: кочевники прорвали перевал. Ёширо — младший генерал — в авангарде. Выступление — немедленно. Без задержек, без отсрочек, без «подождите, у меня женщина, которую я поклялся защитить».