Хорошо не вышло. Пока с помощью полицейского через диспетчерскую вызнал, в какой больнице мама, пока доехал, пока в палату прорвался… Муж мамин, Михаил, сгорбившись, сидел возле неё и за руку держал. «Михаил! Мама!», на колени упал, губами к руке прижался, и запиликали тревожно приборчики, и Михаил, подскочив, «Лена!» прохрипел и рядом с кроватью рухнул. Я из дверей в коридор с воплем «Хелп, суки, кто-нибудь!», а навстречу уже толпа человек в шесть с чемоданами медицинскими. Меня из палаты вытеснили, несмотря на возражения громкие, только увидел, как половина мамой занялась, а половина Михаилом. Потом ещё трое или четверо с какой-то фигнёй на колёсиках в палату впёрлась… А я стою, как комбайн на Красной площади, несуразный и никчемушный, и ничем помочь не могу. Только вслух тех, кто там, наверху, прошу сделать что-нибудь, чтобы всё хорошо было. Тётка пожилая на бормотание подошла какая-то, на русском заговорила успокаивающе, я её не воспринимал, чего несла, не знаю. А потом двери открылись, и медработники на выход потянулись с чудо-машинерией своей. Я в палату — а мне в спину «сори» и что-то ещё. И два тела под простынками, одно на кровати, одно на полу. И моё будущее без них. Дальше плохо помню, кричал что-то, не давал Михаила увезти, охранники какие-то, ругань моя неполиткорректная… Помнить начал, когда в кресле в приёмном покое очнулся со стаканчиком с водой в руке, рядом женщина в халате, в таком же стаканчике таблетку протягивает, мужик здоровый негритянской национальности в форме и представительный старикан в костюме. От таблетки отказался, набормотал извинений, и пардон, и эскузе муа, и на английском заверил, что сори и но траблс мо. Поверили, охранник, правда, далеко не ушёл, метрах в пяти околачивался, а докторица исчезла. А старикан на русском языке, со смешным таким акцентом, путаясь в ударениях, заявил, что ему из больницы позвонили, что его клиенты умерли, а родственник буянит. Вот он и примчался. Атторней он, адвокат мамин и Михаила, Жан Леру. Юрист семейный. Деликатный такой, карточку свою дал и предложил связаться с ним завтра или послезавтра. До стойки сходил, с пакетом и конвертом вернулся, сказал, что в пакете вещи Михаила, а в конверте мелочёвка из карманов, ключи, бумажник, прочая хрень… И предложил до дома подвезти. Я воспользовался предложением, попросив по дороге у магазина со спиртным тормознуть.

Доехали быстро, минут за двадцать. Я по дороге литровую бутылку «Столичной» приобрёл, старик к дому меня сопроводил, ключом из конверта дверь открыл, свет зажёг, мне ключ отдал и уехал, напомнив, что завтра ждёт звонка. А я остался один. В пустом доме. Постоял, осматриваясь и принюхиваясь. Гостиная-кухня, пара дверей и лестница на второй этаж. Прошёл на кухню, свет включил, взял с полки застеклённой стаканы и в холодильнике бутылку воды. Вернулся, свет Жаном зажженный погасил, на диван уселся и пробку водочную открутил. В два по сотке налил, себе треть стакана. И сидел в тишине, пил, пока бутылка не опустела.

Проснулся в десять утра местного времени. В глазах сухость и кожу на лице щипало и стянуло её, словно перед сном лицо бурой намазал. Никаких постэффектов от выпитого не наблюдалось. Ком пустоты щемящей уплотнился, превратившись в комок с кулак, угнездился за грудиной и тянул, тянул… Ощущение было странное. Так, наверное, корабли себя чувствовать должны, когда стоишь у пристани, кормовые, носовые, всё размеренно, вдруг — чпок! Один из швартовых рвётся, и нос медленно относит от причала. А команда, вместо криков и суеты, стоит и приговаривает «Царствие небесное!» Путано и непонятно, да? А сами подумайте, помимо воспитания и каких-либо норм человек опутан массой связей, которые постоянно влияют на его жизнь, вмешиваются, направляют, удерживают от одних поступков и заставляют совершать другие. Я нормальных людей имею в виду. Вот один из двух основных таких «швартовых» только что лопнул, исчез. «Каждая связь ограничивает одну степень свободы». Не появилось желания уйти в террористы или насиловать маленьких мальчиков, нет. Просто из удерживающего на Земле остались только отец с его женой, которая за двадцать лет прошедших с их свадьбы стала второй мамой.

Ладно, хватит соплей. Пора делать что-то. Для начала займёмся собой. После недолгих поисков нашлась ванная комната, точнее, санузел небольшой с душевой кабинкой. Постоял под струями воды минут пять, зубы почистил. Вытерся, одел «вчерашнее», пошёл на кухню. После недолгих разбирательств с кухонными агрегатами обзавёлся чашкой кофе с молоком. Прихлёбывая, набрал со своего сотового, благо он самостоятельно нашёл сеть и подключился к ней, телефон адвоката. Тот бодрым голосом сообщил, что сейчас приедет. Реактивный мужик.

Такое впечатление, что Жан моего звонка ждал в готовности номер один, сидя за рулём заведённого авто. Десяти минут не прошло, как раздался звонок в дверь. Открыл. Другой костюм и в руках не папка, а объёмистый портфель.

— Бонжур!

— Бонжур! Камон сава?

— Сава бьен. Жан, это почти весь мой французский, давайте на язык родных осин перейдём или по-английски побеседуем, а лучше найдём переводчика, только неболтливого, которому вы доверяете. Расходы я оплачу.

— Хорошо, мне нужно позвонить.

Жан набрал номер, потрещал на французском минуты три без перерыва, выслушал ответ и сложил свой телефон-«раскладушку».

— Надо подождать сорок минут или чуть больше. Мальчик сейчас немножко занят с невестой, скоро приедет.

— Кофе?

— Кофе, да, можно.

Я, увы, не могу в полной мере передать его прикольный, как бы мяукающий акцент, манеру говорить и забавные расстановки ударения в самых неожиданных местах. Если в слове было больше двух слогов, количества ударений становилось произвольным. Несмотря на боль потери, улыбка нет-нет, да растягивала мои губы.

Пока я готовил нам кофе, и пока мы его пили в ожидании «гарсона» со знанием иностранных языков, Жан как смог разъяснил мне свои отношения с мамой и Михаилом. У него был младший брат, Тьери, ныне покойный, физик-теоретик, как и Михаил. Познакомился он с Михаилом лет тридцать пять назад в Париже, куда в связи с перестройкой Михаила, тогда ещё не женатого на матери, выпустили на какую-то конференцию. Темы докладов у них обоих соприкасались, но не конкурировали, интересы и увлечения оказались близкими, в общем, «встретились два одиночества». Переписывались, пересекались на конгрессах и прочих научных сборищах, переписывались. Знакомство переросло в приятельство и впоследствии в дружбу. Оба занятия свои продолжали, в соавторстве опубликовали несколько работ. Тьери был женат, в девяностом году родился сын. У тёщи были русские корни, чем она гордилась, и знание русского языка, которое она шлифовала на радиопередачах из СССР и чтении всего, что попадалось из печатных изданий. И умело привила тягу к знанию русского языка сперва внуку, а потом и зятю, и брату его. В итоге ребёнок плотно прописался на факультете филологии, адвокат с не лучшим, но всё-таки знанием русского языка стал весьма востребован в среде моих бывших соотечественников, а Тьери с Михаилом к общению на французском, немецком и английском добавили дни русского.

Баммм! А вот и мальчик приехал. Открыл и замер. Мальчиком «это» назвать было нельзя. Здоровенная шайба под два метра ростом и далеко за сто килограмм весом, с «модной небритостью», выглядящей проигрышем бритвенных изделий в схватке с плотной и жёсткой на вид щетиной. Джинсовые шорты и расстёгнутая рубашка, несмотря на минус десять и мелкий снег. Обувь только диссонировала, не сандалии и не шлёпанцы на ногах, а ярко-жёлтые меховые сапоги. Я слегка прихуел, замерев на пороге, а «это», произнося «я Айвен, приехал по вызову дяди, я зайду, а то прохладно» аккуратно оттеснил меня с прохода, зашёл и прикрыл дверь. Мама у него анаболики принимала во время беременности, что ли? Мальчик, бля, гарсон… Дитя Монреальщины…

Айвен пообнимался с дядюшкой, протянул руку мне. Пожав это мозолистое, я даже теряюсь в эпитетах, чугунёвое изделие, предложил кофе и присесть, только поосторожнее. Услышав «Да» и протестующее поскрипывание дивана, пошёл на кухню.

Пока возился с окофеиванием гостей, Жан опорожнил портфель на стол. Бумаги, конверты, книги типа конторских… Отхлебнув по глотку, отставили чашки, приступили. Для начала Жан переписал мои паспортные данные в книгу какую-то и указал, где подписать. После росчерка он официальным тоном (Айвен переводил) заявил, что оглашает завещания мамы и Михаила. Я объявлен, согласно их воле, их единственным наследником, могу проживать в доме, передвигаться на машине. Пользоваться их счётом в банке и распоряжаться имуществом могу ограниченно — деньги со счёта могут идти только на оплату налога на наследование, выплат по кредиту за дом, ежемесячные коммунальные платежи и оплату адвоката и расходов на погребение. Банк уведомлён, все суммы, кроме расходов на похороны, будут переводиться им «автоматически». Оплата похорон — по предоставлению счёта из похоронной конторы.

Через полгода я в полной мере могу распоряжаться имуществом — продавать, дарить, перестраивать дом, в общем, что хочу, то ворочу, но это если завещание не оспорят другие родственники, имеющие на это право. Мои экземпляры с заверенным переводом — в этой папке. Кроме этого, вот два конверта, оставленные для передачи вам. Что в них, мне неизвестно. Содержимое изучать в моём присутствии не обязательно, если возникнут вопросы — звоните.

На этом официальная часть закончилась. По моей просьбе дядя с племянником показали, как пользоваться отоплением, на привезённой по дядиной инициативе подробной карте Монреаля указали местонахождение ближайших продмагов, кафе и «промтоварных магазинов». И, ещё раз предложив звонить по любым вопросам, удалились. А я присел и взялся за конверты. Из конверта Михаила выпала кредитка и три листа бумаги. Чётко и недвусмысленно всё расписано: на кредитке основные деньги, счёт номерной, вторая карта доступа к счёту — в его бумажнике. Все носители информации из его комнаты передать сотруднику покойного Тьери, его ученику. Ни в коем случае не везти его работы в Россию, «потому что не люблю ни её, ни учёных оттуда», так и написано. Список вещей и людей, которым надо их передать, и указание, в какой коробке в подвале они лежат. И пожелание быть похороненным где угодно, только рядом с мамой. И пожелание мне здоровья и счастья. Всё. Никаких соплей и нюней, о тёплом родственном отношении только обращение в начале письма говорит. Не Денис, не сын и не пасынок. Смешное прозвище, им даденное и только в электронных письмах и беседах с глазу на глаз употребляемое. Не скажу какое, он ушёл, и больше меня так называть некому.

Блядь, опять слёзы полились. И водки захотелось, и сожрать что-нибудь. Отложил мамин конверт на потом, пошёл поплескал воды в лицо, нашёл в пакете из больницы ключи от машины, в бумажнике документы, и сев в машину, поехал в ближайший магазин.

Вернулся через два часа, не только закупившись жратвой и бухлом, но и пополнив гардероб бельём, двумя брюками, тремя джемперами и свитером. Прибрал со стола все бумаги, кроме маминого конверта, разогрел в микроволновке какое-то рагу овощное с мясом, открыл банку малюсеньких маринованных огурчиков. Сервировал стол, налил водки, выпил, хрустнул огурчиками и взялся за мамино письмо.

«Деня, маленький! Этот опять меня заставляет ерунду всякую делать! Бороться с ним я уже не в силах, лучше уступлю. Сыночка, я так тебя люблю! Пожалуйста, не кури! И похудей! Ты же знаешь, как это вредно! И нагружай себя физически! И пей поменьше и пореже! Мне ничего не надо, только бы ты был здоров! Целую и обнимаю крепко- крепко. Твоя мама.»

Неожиданно разборчивый для врача почерк. Сижу болванчиком китайским, покачиваясь, выполнив пожелания последние, похудевший и бросивший курить и почти, если не брать последнюю неделю, не пьющий. Всё, как заказывали, а заказчицы нет. В общем, день закончился почти как вчерашний, отрубился на диване не заметил как. Омерзительно трезвый, не смотря на выпитое.