— Ну как бы, старина, тут поджениться? Для трамплина. А то сопьюсь в своей тмутаракани, — говорил он в ночи в невыносимо накуренной комнате Никиты Пасечникова. — У тебя никого на примете нет?
Он ходил по комнате и непрерывно курил. А Никита скучал и зевал — утром ждала работа. Мирошник несмолкаемо рисовал картины столичного житья. Полуюжный говорок усиливал дремоту, и хотелось, чтобы товарищу повезло…
— Вместе будем. Рядом, как на заставе…
В сознании Никиты обволакивающим туманом оседали слова: «братство», «помощь», но чаще армейское — «взаимовыручка». От разговоров приезжего сослуживца хотелось закрыть глаза, заткнуть уши, проветрить комнату, но сил встать не было. Сон отключил Никиту. Ровно бы проспал он годы с того разговора. Казалось, до сих пор продолжалась беседа и длился заодно сон, не стряхнутый Никитой той давней осенней ночью…
Много лет не покидало Никиту желание съездить в памятные с детства места. Теперь задуманное почти сбывалось: Олег Мирошник купил машину и, узнав про озера в его краях, предложил поехать порыбачить.
Никита радостно согласился.
Но, увидев перед дорогой третьего их попутчика, прежде незнакомого ему Глеба Остроумова, Олег почему-то занервничал, замкнулся и раскуривал сигарету за сигаретой…
— Держи, Кардан, — покровительственно произнес он любимое выражение, протягивая Глебу руку.
Никите поведение Олега показалось капризом: не брать без надобности лишнего пассажира. А не пригласить соседа Никита не мог; как-никак в одном доме жили, и не раз обещал Никита показать Глебу Остроумову из научного института полусеверную свою родину.
Поутру выехали на шоссе Москва — Минск. Легкое головокружение охватило Никиту, как только вдохнул он ветер летних просторов. С асфальтированных бугристых холмов к горизонту потянулись встречные дали с кое-где уцелевшими лесными безбрежьями. Тихо по сторонам дороги колосилась рожь, и оживала при виде ее душа.
Ехал Никита, конечно, не на собственных «Жигулях», но тем не менее твердо верил, что уговорит отыскать места и деревню с единственной, длинной-предлинной улицей, когда-то жившими на ней военными беженцами и рядом соседствующими журавлями. Иначе и ехать бы незачем.
Сидел за рулем Олег Мирошник, прозванный на заводе Олегом-карданом, осанисто, с видимой уверенностью и, пожалуй, даже с превосходством: в городке, откуда был родом он, человека с машиной чтили особенно.
Через несколько часов дороги Глеб Остроумов заметил:
— Между прочим, лица в здешних краях другие. Горюшка хлебнули, видать.
От лиц незнакомых людей веяло чем-то близким, простым, бесхитростным и открытым. Из придорожных сельских магазинов женщины несли в сетках через плечо буханки свежего хлеба — знакомая Никите картина, нисколько не удивлявшая в отличие от выросшего в Москве Глеба Остроумова, В городах, знал Никита, привыкаешь к обеспеченности, здесь же и хлеб еще привозился нерегулярно.
Олег-кардан то и дело поругивал обгонявших водителей, покусывая пушисто-чернявые, коротко подрезанные с проседью усы. Перед глазами у него бесконечно тянулась асфальтированная полоса не московской дороги. Почти не умолкая, Мирошник матерился. Больше других досталось случайно забредшей на проезжую часть корове и ее хозяйке, оцепенело застывшей с хворостиной в руке от услышанного матюка из пронесшейся мимо машины. Ругал он и дорожных мастеров, особенно в той части, где дорога была свежо подправлена, кем-то старательно отремонтирована. Здесь из-под колес несущихся встречь и обочь машин вылетали галечник и застывшая россыпь асфальта, упруго секшие по днищу и новому кузову, окончательно выводя из себя водителя.
— Да что ты волнуешься из-за каких-то царапин? В космосе и там они есть, а это же — дорога! — не выдержал Глеб Остроумов. — Баба с коровой, может, одна-то и уцелела в войну из всей деревни. Никита, могло быть такое?
— И еще как, — отвечал с заднего сиденья Никита.
— От царапин ржавчина пойдет. А машина новая! — возразил им Олег-кардан.
Глеб же, чтобы успокоить его, заметил, что в конце концов существует автомобильный сервис.
— Попробовали бы вы хоть раз воспользоваться вашим сервисом, — возразил Олег-кардан, с пристальным прищуром глядя вперед. — Вам лишь бы ехать.
— Сам же настоял обкатать машину? — удивился Никита.
— Да, пригласил. Но не думал, что такие дороги. Наука — как пускаться в чужую сторону.
— Душа наша бы не ржавела, это главнее, — подшучивал Глеб. — Ведь ничего пока не случилось?
— Не случилось, так случится…
— Ну, знаешь, Олег, в таком случае и жить вредно: окисляешься!
От споров с водителем Никита и Глеб ощутили неловкость, получалось, не сам он, а они толкнули его в двухдневную выходную рыбалку с одновременной обкаткой купленной недавно машины.
Всерьез, однако же, затревожились, когда свернули с шоссе и километра три добирались проселочной колеей, где Олег-кардан окончательно лишился покоя. Он признавал дороги асфальтированные, прямые, гладкие. Здесь же машина днищем задела землю, и почудилось, что покорежилась выхлопная труба. Пришлось останавливаться. И труба, и днище оказались целыми. И пока Мирошник лежал под машиной, обстукивая мосты, Глеб озадаченно проговорил:
— Тем-то и уязвим технический прогресс, что за человека он так бы не беспокоился. Знаешь, Никита, мне кажется, я где-то встречал твоего друга.
— Путаешь, наверно.
— Не думаю. Видел я его где-то, видел…
Олег-кардан тем временем выбрался из-под машины, вытер о траву руки и пригласил садиться.
…О выходной рыбалке Никита поведал вначале жене и сыну. Не рыбалка являлась целью поездки, не она поманила в дорогу. Поманило другое: цепко не отпускавшее военное детство, полное тревог, впечатлений, страха, ликования и чего-то такого, что не находило объяснений уже многие годы. Ощущая с возрастом скоротечную и неизбежную жизни конечность, Никита, тревожась, заопасался — вдруг не попадет он никогда к виденным когда-то журавлиным болотам. Нет-нет да и вспоминались они в станочном заводском гуле и в привычной напряженности.
— Куда тебя несет? — заявила жена. — Ты же в годах, а на уме бог знает что? Да еще сына с толку сбиваешь байками о болотах и журавлях. Никуда он с тобой не поедет, так и знай!
«Не поедет — так не поедет», — решил Никита, растолковав мальчишке, что дедовский дом они посетят как-нибудь в другой раз. Леса да болота с детства жену отпугивали, зато озера и реки внушали, наоборот, спокойствие и надежность. На них он и сослался. Глеб Остроумов поддержал Никиту, и жена согласилась. Имей собственный автомобиль, они с соседом, пожалуй, съездили бы к болотам и раньше. Разыскивать же их пешью от железнодорожной станции — не хватит никаких выходных, а простирались болота в сравнительной близи от деревеньки, куда был он ребенком эвакуирован. То утробным рокотом, то глухими перекатами доносился к ним фронт. В самой же полосе кромешного ратоборства пылали земля и небо, дотлевали остатки покинутого отчего дома. Перед готовящимся наступлением войск гражданское население срочно эвакуировали. Временами Никите думалось, что именно журавли надоумили вывезти людей из фронтовой полосы. И эта безошибочность выбора не тронутой боями земли выглядела, в сущности, почти загадкой.
Война заняла привычные птичьи гнездовья, и журавли вынужденно искали в стороне от боев пристанища. С высоты они видели беспокойную, в дыму и сполохах землю, отпугивающую грохотом, непривычным уханьем от Баренцева до Черного морей. Косяки опасливо высматривали спокойную роскошь никем не обстреливаемых и не бомбимых лесов. Судьба птиц и беженцев на время объединилась. И тем и другим требовалось в безопасности переждать войну, сохранить и продлить свой род.
Скажи Никита о своем намерении Мирошнику, он вряд ли бы и поехал. Другое дело — рыбалка да еще возможность увидеть незнакомые для будущих поездок озера.
Бывший сослуживец по заставе, которого приютил Никита когда-то в коммунальной комнатенке, снимаемой им одно время возле метро «Спортивная» вблизи гостиницы «Юность», такие места любил.
Перед поездкой Олег-кардан хвастал Никите какими-то особыми международными водительскими правами да умением управлять машинами любой системы и марки. Никита почти не слушал, думая о том, что вот уже много лет, как демобилизовался, а с тех пор он только и делал, что вытачивал на станке-полуавтомате разные втулки, крестовины, шестеренки и никогда не помыслил за эти годы о собственном автомобиле. Нужды материальной особо не было, но не водилось и рубля лишнего. Машина Никите понадобилась бы для одной, в крайнем случае, двух поездок. Это не была зависть, а спокойное понимание, что на автомобиле он давно побывал бы в своем журавлином краю и, быть может, уяснил бы причину испытываемого с возрастом беспокойства за жизнь на земле.
И бог с ним, с автомобилем, для многих своего рода чудачеством, если бы не ехал он сейчас с человеком, никогда не выточившим самой что ни на есть простой детальки, но «Жигули» приобретшим без видимой со стороны натуги. Прежние Олег-кардан «подарил» на юг брату. Новые пока оставлял себе.
Глеб Остроумов сидел с ним рядом. Олегу-кардану он казался без рыбацкой штормовки столичным пижоном. Особой солидности во внешности Глеба не было. Высокий, заметно костлявый, в приталенной импортной сорочке и вельветовых брюках из индийского магазина «Ганга», он слыл человеком, знающим уйму полезных и неполезных сведений. И о чем бы ни говорил, будь то атомная эволюция или «благо и зло» в освоении космоса, имел на все свою точку зрения.
О лесных журавлях Никите рассказывала однажды сестра, жившая сейчас в другом городе. Ей в молодости довелось побродить по лесам вдоволь, она посоветовала бы, как быстрее и лучше проехать к болотам. Она до сих пор помнила не только болота, но и колыбельно шумевшие на них осины, березы, сосны… Помнил он их и сам, да так смутно, что хотелось однажды проверить и убедиться: не забытый ли это сон?
В родительском доме Никиты, когда-то выстроенном вместо довоенного, Олегу-кардану поднесли молока. После дороги следовало расслабиться. Недолго посидели и, чтобы даром времени не терять, пошли на озеро.
Лодку они взяли в деревне по заранее посланной телеграмме.
На рыбном месте опустили в воду проволокой обвязанный небольшой валун — вместо якоря. Поплавки покачивала озерная волна. Глеб дивился красоте здешних мест и считал, что они способствуют людской доброте.
— Похожи на наши, ростовские, — добавил Олег-кардан, прикуривая сигарету.
— До войны здесь журавли селились, — пояснил им Никита.
— А теперь?
— Теперь не знаю. Новые места вроде облюбовали. В войну слетелись в другой район. Вот было-то их там!..
— А ты откуда знаешь?
— Эвакуирован был с бабкой. Редкий случай в тех местах мне запомнился…
— Какой?
— Однажды зениткой журавля ранило…
— Загибаешь! — перебили сразу. — Не бывает такого!
— Видел сам!
— Ладно, поверим. Рассказывай давай, — торопили друзья.
— Из облаков под вечер вынырнули немецкие самолеты. Как водится, зенитки по ним ударили. И тут вожака журавлей задело осколком… Стаю он все же вывел точно на болото за деревней, в которой расселили по хатам беженцев. На краю леса вожак упал. Мы с бабкой Полей похоронили его с почестями, как солдата.
Следя за поплавками, Никиту слушали, и будто прожита им была некая особая жизнь.
Журавли поначалу виделись летящими издали немецкими самолетами: не терпелось бежать и прятаться, пока не доносился медно-успокоительный трубный голос, и страх оседал, а глаза жадно следили за медленным снижением стаи. После этого вскоре теплый ветер доносил с болот легкие дрожащие вскрики. «Что там?» — настораживающе спрашивала детвора бабку Полю. «Хороводы птичьи». И от простых ее разъяснений возникало желание птичьи танцы увидеть.
Немецкий фронт вскоре прорвали, бои отодвинулись, и беженцев вернули на пепелища деревни. Бабку же Полю дочки забрали в город, боясь, что заболеет в вырытых наспех по огородам и рвам землянках.
И о дальнейшей ее судьбе он ничего не знал…
Меняя червя, Глеб спросил Олега-кардана:
— Не могу вспомнить, где мы виделись?
— Визуально где-нибудь. Я у Никиты бывал.
— Давно?
— Года полтора назад.
— Не то. Я буквально недавно видел тебя. Этим летом.
— Показалось… — натянуто ответил Олег-кардан и, нарочито зевнув, попросил высадить на берег: — Хочу пройтись.
С неохотой подняли заилившийся валун, подплыли к невысокому густому аиру у песчаного ручья, высадили товарища и чуть в сторонке по новой бросили якорь.
— И все-таки встречался я с ним… — не унимался Глеб, силясь вспомнить. — Ей же бог, встречался.
— Дался он тебе!
Чувство бывшей встречи не покидало Глеба, но где, когда мог он видеть Мирошника Олега? В городке под Ростовом не бывал, а видеть он все же видел, слышал прокуренный, басистый с хрипотцой голос, да и руки (вот главное-то!), видел он где-то эти смуглые, пухловатые, в темных волосах руки, и что там руки — неистребимо помнился запах одежд самого Олега-кардана: откуда бы?
Неторопливо просеивалось прожитое последних дней, последовательно перебиралось, и уже знал Глеб, что нащупает и разрешит возникшую в пути загадку.
А у Никиты впервые за время дороги серьезно мелькнуло, что нервозность Олега-кардана чем-то, пожалуй, вызвана. Она выглядела в немалой степени странной. Похоже, он узнал Глеба и зачем-то скрыл. Зачем? Почему?
На берегу тем временем Олег-кардан обнаружил две темневшие ржавые каски. Подобрав их и развалясь на прибрежном песке, привычно закурил. Потекли мысли о разном. Лежащие каски были как безмолвные чьи-то головы. Надо бы, обкатав машину, съездить и к себе в городок: пусть подивятся, чего стоит Олег Мирошник. Нисколько не сожалея, покинул он после армии свой городок. Поначалу он представал перед официантками и буфетчицами редким в городке женихом, смелым пограничником, рубахой-парнем. Вскоре, однако, возникли нарекания старшего брата.
Недовольный поведением только что демобилизованного Олега, «успешно ловившего на границе шпионов», он потребовал поискать серьезное для своего возраста дело. И тут вспомнился Мирошнику живущий в Москве сослуживец. Старший брат дал на дорогу денег, но взял и расписку, что младшо́й не польстится на дом в случае кончины их престарелой матери.
Однако позже, когда Олег «дарственно» оформил на брата купленную в Москве машину через знакомых снабженцев, он взял со старшего брата и сверхположенные, давая понять, что теперь-то квиты.
На первых порах приютил Никита, пока в столице подыскивалась срочно невеста. Помог затем на свой же завод и устроиться. «Оптимальным вариантом» окрестил Олег Мирошник удавшийся переезд.
В городке же под Ростовом было и невдомек, какой придуман им к этому времени способ контакта с людьми разных рангов и титулов. С виду и прост был способ. Но лишь с виду. Одних Мирошник научился возить в заранее снятую финскую сауну, преподнося это как подарок; других, помельче, как Никиту с дружком, приглашал рыбачить. Не скупился раздобыть и редкую, от знатоков услышанную книгу: Л. П. Сабанеев «Жизнь и ловля пресноводных рыб». Про бани он вычитал и частью узнал, что в Древнем Риме в них успешно вершились разные серьезнейшие дела. И был доволен, что сам поступал таким же образом. В целом все шло «оптимально», удачно, планово.
Правда, рыба почему-то не ловилась сегодня, а точнее, бралась одна мелочишка, которую и везти-то домой неудобно, а надо бы окупить чем-то поездку.
На ушицу наудив, Глеб и Никита подплыли к берегу.
— Как улов? — спросил их Олег-кардан.
— Предлагаю утром поехать и посмотреть древний областной город, — предложил Никита.
— А что? — поддержал Глеб. — В самом деле, махнем. Июльский клев все равно ненадежен.
— Идея! — подключился к ним и Олег-кардан, бросая в лодку каски и садясь плыть.
— Каски-то зачем? — подивился Глеб.
— Так, сувениры на память.
Ржавые каски военных лет были приметами здешних полей, и наезжавшие сюда рыболовы их обычно не трогали, как оставленные чьи-то кости. Они были вдобавок чужими, вражескими, и рука подавно к ним не тянулась.
Никита сидел на веслах. Лодка упругими толчками подвигалась к пристани. Звук уключин и вид воды завораживали.
— Поискать бы получше, не только бы каски нашлись здесь, — высказался Олег-кардан.
— Что же еще может быть?
— Чем рыбу глушат.
Никита с укором взглянул на товарища.
— Олег, а встречались мы где-то? Встречались! — допытливо проговорил Глеб.
Кашлянув и сплюнув, Мирошник насупился:
— Мы с тобой видимся впервые. Так что не ломай голову…
Могли они, конечно, где-то и видеться, размышлял Никита. Дружба с Олегом у него самого завязалась на пограничной заставе. Ефрейтора Мирошника временно освободили по болезни от нарядов и караулов, поручив ему «наличную» живность заставы: свиней, лошадей, корову. Изо дня в день он исправно носил к скотному помещению бочки и вилами ворошил навоз, пока не прижился основательно в новой обязанности. Охотно согласился затем и на общественную нагрузку — быть комсомольским секретарем. Вел дело с понятием, толком и аккуратностью. Таким и запомнился. После демобилизации Никите посыпались от него письма с описаниями улицы, на которой жил в районном городке его сослуживец. «На следующий год куплю машину — обязательно куплю!» — писал Олег Мирошник. Связь между улицей и намерением покупать машину, по совести говоря, была для Никиты Пасечникова, работавшего к тому времени на заводе, в общем-то не совсем и понятной. Сослуживец по заставе, вероятно, намеревался пригласить его в гости, чтобы показать на машине кран.
Но вместо этого прикатил вскоре сам с намерением во что бы ни стало остаться в столице…
После женитьбы Никита предложил друга освобожденным секретарем цехового комитета комсомола, ссылаясь на армейский опыт. Мирошник взялся за дело охотно. Однако частые выпивки, к которым привык он в своем городке, вынудили быстро покинуть этот пост. С дипломом инструментальщика его перевели работать на склад. За новый пост Мирошник уцепился хватко. Неистребимая привычка рано повелевать да верховодить, быть, что называется, врожденным начальником, вынуждала держаться дальше осмотрительнее, ждать, когда сызнова подвернется случай взлететь по новой руководящей стезе. Он заочно окончил политехнический институт, но на инженерную должность не рвался и почем зря впредь не пил, оставаясь завскладом.
На работу и домой ездил отныне на машине. Общественный транспорт с его сутолокой был как напоминание о чем-то неудобном, раздражающем, созданном исключительно для простаков, невезуче-наивных и неспособных добиться лучшего. «Ты веришь, — откровенничал он с Никитой, — я по-другому себя почувствовал. Я бы, наверное, давно загнулся, не купи «Жигули».
Никита молчаливо и мудро выслушивал наивные оправдания, хорошо понимая, что причиной раздражительности Олега-кардана являлся не общественный транспорт, а многолетние попойки. И все сильнее, все ощутимее опостылевало некое оголтелое стремление Мирошника поуютней устроиться, создать гнездо из чего-то такого, что принято называть престижным, редко встречаемым, из материала более прочного и надежного, чем сучья и хворост.
Следом за женитьбой и пропиской Мирошник через год получил двухкомнатную квартиру с лоджией. Теперь Никита заставал у него знакомых и родственников — бывший сослуживец удовлетворял тщеславие перед земляками. Длилось это лишь на первых порах, в последующем двери для приезжих закрылись.
В воскресенье однажды Никита и председатель завкома собрались за город. Увязался и Мирошник. Дорогой он проявлял к председателю учтивость и внешне безобидную простоватость. А к концу дня буквально влез в душу, расположил, и в скором времени в завкомовской папке появилось заявление Олега Мирошника на трехкомнатную внеочередную квартиру — с приложенной к заявлению справкой о болезни ребенка. Никита только дивился, как умело «обуздал» его друг ситуацию с загородной поездкой. Квартиру дали с соседствующей генеральской, и в связке ключей Олега-кардана прибавился ключ от коридорного дверного замка на площадку. Никите со своей женой довелось попасть в гости к ним. Казалось, недолго и пробыли, но дома он заметил жену непривычно взволнованной. Она рассказала Никите, как ей жаловалась и даже тихо всплакнула жена Мирошника — от бесконечных измен, деловых загулов и разного рода темных дел мужа. Никита и сам убедился после, оказавшись с Мирошником в доме отдыха. Друг его смотрелся карикатурно среди отдыхающих. В столовую являлся навеселе, в роли гуляки-ухаря. Но утром вставал едва ли не первым и сразу же рвался на массаж. Медсестра вминала и мяла его тело, стараясь, чтобы пациент меньше потел и не шибало бы резко никотином и водочно-пивным духом. Был еще массаж душевой, где Мирошника хлестали по животу и по заплывшим лопаткам тугой водяной струей — сбивали вес. И собранная, ухоженная медсестра норовила натянуть при виде Мирошника хирургические перчатки. Бывший сослуживец покряхтывал, пускался в шуточки и безусловно догадывался, что о нем думают. И, вопреки мнению о себе, пытался продлить процедуру. Женщина разгадывала намерение и резким движением выключала воду. Никите становилось совестно за товарища. В комнате Олег-кардан, по обыкновению, находился в трусах и майке, открывал в таком виде дверь и ложился курить в присутствии гостя, считая это обычным делом.
Но сейчас обо всем этом Никита старался не вспоминать. Ему хотелось поискать журавлиные болота. Беженцами везли старух и детей туда, почитай, полдня на военных машинах. На весенней дороге машины буксовали, тошнило от качки, и бабка Поля сухоньким кулачком била в стенку кабины, требуя остановки.
Сколько раз затем рассматривал Никита сохранившуюся фотографию с бабкой. В белом платке и байковом сером платье, с усталыми, на подол опущенными руками, улыбчиво смотрела она в фотообъектив с краешка вынесенного для нее к бревенчатой стене стула. А рядом стоял стройный, с напряженно сомкнутыми губами, простоволосый мальчуган — ее любимец Никита. За штакетником виднелась единственная в огороде старая яблоня, и тень от нее ложилась на палисадник. Угощать ребятню белым наливом хозяин разрешал одному Никите. Свое яблоко бабка норовила уступить любимцу, говоря, что «источились зубы». Поди, давно уже нет и самой бабки, и яблони…
Перед обратной дорогой Олег-кардан загружая суетливо багажник. На вымытой дождями дороге у заброшенной кузницы он подобрал рукоять кавалерийской шашки, а к двум каскам добавил третью, найденную во дворе, под поветью узрел маленький домашний топорик, о котором давно мечтал для дорожных дел, отнес также в машину, не спрашивая позволения. С темнотой укладка закончилась.
Чуть свет были в пути. На обочинах то и дело белели пирамидки могил с накинутыми в День Победы венками. Пирамидки тянулись без конца вдоль дороги. Но стоило свернуть к проселкам — и они исчезали, собираясь уже под окнами сельсоветов и старыми липами, где жили люди.
Показался город. С моста над железной дорогой разом сверкнули купола собора, удивленно застывшие в глубоком голубом небе.
Глеб Остроумов у киоска купил газеты, но читать решил после осмотра собора. В честь петрова дня в соборе шла служба. Под древними стенами оставили на ключ запертую машину.
Олег-кардан шел молча последним, будто полз с одной ступеньки лестницы на другую. Его подождали.
— Прошу в церкви не застревать, чтобы не ехать потемну, — предупредил он.
— За такое беспокойство, Олег, я не забуду тебя в своем завещании, — ответил Глеб.
Внутри собора плыла музыка, похоже, включали запись. Неспешная цепочка огибала пожилого священника, осенявшего ее легкой рукой. Олег-кардан расхаживал бесцеремонно по храму, в то время как Глеб и Никита предпочли остаться у входа. На многих лицах угадывались горестные отметины военного пережитого. Почти не виделось стариков, в большинстве — старухи. Попадались на глаза и взрослые девушки, почему-то целовавшие восковую руку священника с покорным непонятным благодарением. С любопытством разглядывала убранство храма стайка девчонок, чьи судьбы, по сути, еще и не начинались.
Олег-кардан, осмотрев собор, подошел к ним:
— Вот бы высечь, чтоб не ходили!
Девчонки испуганно поспешили к выходу.
На громковатый, настырный голос обернулись старухи, осуждающе зашептались. Рыбацкая тройка, двое из которой были в застиранных зеленоватых штормовках, смущенно поторопилась уйти. В штормовках входить, конечно, не следовало. Понял это Никита с запозданием.
А догадавшись, захотел разглядеть осудивших старух как следует…
— Канитель только разводят, — ворчал, не утихая, Олег-кардан. — Учились бы лучше. Да своими домашними делами занимались, чем здесь болтаться.
— Собор не место для полемики, — прервал его Глеб. — В нем чтут историю. Школьником я тоже бывал в московских церквах и храмах. Любил историю, а не религию в ней, как ты полагаешь.
Никита в их спор не вмешивался. Перепалка затягивалась. Выросший на старом Арбате, Глеб пустился рассуждать, как бегал он в детстве по соборам и изучал их.
Никиту потянуло назад, к старухам, И в тот момент, когда он вглядывался в их лица, когда сомневался в собственных предположениях, понимая, что в старости много схожего, хотя что-то и упрямо внушало ему, что надо бы перепроверить, убедиться, в соборе в тот момент кончилась служба и начали расходиться. Он успел от дверей заметить, как под руку подвели к священнику одну из старух, и кругом заперешептывались. Священник выслушивал и согласно кивал. А высохшая старушка, близоруко щурясь, неторопливо делилась с ним то ли горечью, то ли иным каким наболевшим соображением… Согнуло, сгорбило человека время, и посох, на который она опиралась, оказывался над головой ее. Высказавшись, она направилась к выходу, и Никита, как только бабка приблизилась, затревожился сильнее и, опасаясь, что упадет она, поддержал под руку. Из-под темной косынки ворохнулась седая белая голова, благодарно глянули прежде зоркие с остатками синевы глаза. От взгляда он едва не споткнулся, и если бы это случилось, они упали бы с бабкой на самом пороге храма. Ненадолго затенили они просвет — робкая фигура старушки и крепкого в рыбацкой штормовке молодого мужчины.
Перед ним была бабка Поля, сомнений больше не оставалось. Мысленно он тут же прикинул, что ей перевалило за сто — такого не мог он представить и никому не поверил бы, если бы рассказали. Ему хотелось мгновенного подтверждения.
— Никита я, Пасечников! Журавля, помните, хоронил? — он наклонился и почти крикнул, пока бабка медленно ставила ногу с порожка на землю.
— Как не помнить, — словно бы о само собой разумеющемся откликнулась она. — Как журавлят-то своих не помнить. Лыково звалась деревня, уж прошло, прошло-то сколько, а не забылось место-то, не забылось… Ну, а ты, Никитка, помнишь ее?
— Конечно, помню!
Она качала головой, дивясь и своей и его памяти:
— Не привелось больше съездить туда, не с кем… Да и стара стала. Сыновей, ты их не знал, поубивало в войну, дочки перемерли, а я живу. Все живу. — И старушка виновато улыбнулась, как бы прося прощения: — Живу в дочериной комнате. Жена-то у тебя есть?
— Есть.
— В Лыкове-то небось перемерли многие. Там уж нас и вспомнить-то некому. Яблоньки, наверное, нет. А взглянуть и неплохо бы. На этом свете на что ни посмотришь — себя увидишь. Это почему живу-то? Это не за себя, за сыновей, за пятерых полегших, не добравших свое, отживаю теперь за каждого из них, гляжу их глазами, думаю за них да и не расстанусь никак с этим светом-то. А так давно бы пора…
Они стояли рядом, рыбаки-дружки и старуха с клюкой. Стояли у стен собора. И Олег-кардан, по-мальчишески пряча за спину в кулаке зажатую сигарету, спросил:
— Зачем вам сюда ходить? В ваши-то годы.
— А я не о боге пекусь. Я затем, милай, пришла, что тревога нонче большая. Все про войну да про войну. Вот и наведалась к батюшке, сказала, что в небе-то у нас непорядок. Ты, говорю, передай, дескать, начальству-то главному по церквам, пусть-ка обяжет проповеди читать в защиту небушка-то, дело-то божье. Как послушаю телевизор, так и жуть берет, что с небом-то делают американцы-ии… Его-то родные, — показала она костлявой рукой на Никиту, — в партизанах были, а меня при детях в эвакуацию послали. Я у них, журавлят, за командира считалась, думала, что больше-то не станут воевать. Средненький мой, Петруша, вовсе недалече полег, в деревне Еремино, что в стороне к болотам. Вот ежели поедете, гляньте на могилку в Еремино. Сказывают, Петенька на ней обозначен. Сделай старухе милость, Никитка, узнай, может, смылась дождем фамилия-то наша, а?
— Узнаю, бабушка Поля. Узнаю, — заверил Никита, толком не представляя, как сделает это.
Его ученый сосед, Глеб Остроумов, пришел на выручку.
— Взяли бы и поехали с нами? — предложил он, слушая сосредоточенно старушку.
Никита обрадованно начал убеждать бабку. Олег-кардан легонько прокашлялся, затянулся, пуская дым в сторону.
— Силушки не те. Туда отвезете, а обратно возьму и помру, вот намаетесь? — поразмыслив, сказала она. И, прервав о себе разговор, неожиданно спросила Олега-кардана: — А ты что ж такой шельмовитый?
— Какой уж есть… — смутился он от необычного вопроса, оставаясь вместе с тем в своей привычной наигранности.
— А ты будь сердешнее. Взгляд-то у тебя, милок, завидущий, ненадобно шустрый.
— Это у него от дороги, — вмешался Глеб. — Устает машину вести.
Старушка кивнула, заметив, что пора ей домой. Жила она, выяснилось, неподалеку, в комнате первого этажа. Глеб с Никитой вызвались проводить. Прощаясь, пообещали на обратном пути заехать.
— Ты деревню эту, Еремино, знаешь?
— Если бы. Но найти-то можно… — ответил Никита.
— Непременно надо.
Олег-кардан протирал стекла «Жигулей», Осматривать в городе было еще немало. И памятники войны с французами, и стену-вал зодчего Федора Коня, и мелководный Днепр, и памятник Кутузову, но главное теперь оказывалось впереди, о чем редко кто знал, но которое виделось сейчас важнее уже осмотренного.
— Сестра вроде однажды там клюкву на зиму собирала с бабами, но мне и в голову не пришло узнать, как они добирались, — заметил Никита, как бы оправдываясь.
— Чудило ты, — словно бы между прочим упрекнул Глеб. — Я бы там уже десятки раз побывал.
— То-то и оно, что чудак. Журавли-то припомнились мне когда? Много позже, что ни делаю, куда ни подамся — ворошат, будоражат. Звучат валторной. А в последние дни так и вообще не дают покоя. Ну с чего бы, скажите?
— А по мне, все это мистика либо лирика, — ухмыльнулся Олег. — Блажь!
— Да ты прямо провидец! Послушай лучше, что в сегодняшнем номере пишут. — И Глеб Остроумов ткнул пальцем в верхний край последней газетной страницы: — «Удивительно, что птицы каким-то образом угадывают благоприятные для прилета условия, находясь за тысячи километров от облюбованного места». Вот сколько еще неразгаданного на земных наших просторах.
Он вчетверо сложил газету и, горячась, распалясь, заговорил о любимой им теме, которой еще не касался, а словно бы нарочно берег для особой дорожной минуты.
— Мне, мужики, и самому недавно стало не по себе, когда читал статистику ООН. Оказывается, в наше время на земле солдат куда больше, чем учителей. А это о чем-то да говорит. Вычитал я из той же статистики и другое: если перевести все ядерные бомбы в тол, ну, которым снаряды в минувшую войну начиняли, и погрузить в вагоны, то возникнет, братцы мои, состав в сорок раз длиннее расстояния от нас до Луны! Представляете — в сорок раз!.. И это не все. Там же сообщалось, что если бы случился ядерный пожар, то разгорелся бы он по планете быстрее непогашенного в сухом лесу окурка. Какой, мужики, сюрприз, а? Не потому ли и тянет тебя к болотам и журавлям, ты мудрости как бы возле них ищешь, спокойствие обрести хочешь. Ты, Никита, внутренне опасаешься, что так и не попадешь к ним. И, в общем, я тебя понимаю…
— Нда-а-а, перспектив-ка у вас, — крутнул, потыкал пальцем в висок Олег-кардан. — Не заскучаешь!
— Перестань, — спокойно осадил его Глеб. — Лучше давай подумаем о наказе старухи. Обещали ей? Обещали. Давайте все же найдем Еремино, Лыково и эти болота. Может, Лыково и не попало под укрупнение? Едемте, мужики, ей-богу, не пожалеем!
— Я разве против? — откликнулся Никита первым. — Я бы поехал…
— А дорогу ты знаешь? Был там ребенком? — возмутился Олег-кардан. — Автомобиль не лошадь, он не пройдет везде.
— В Лыково я, конечно, дорогу не помню. А вот Еремино, пожалуй, большое село и, возможно, обозначено даже на карте. От него затем можно найти дорогу и на Лыково, — сдержанно ответил Никита.
— В самом деле, как же мы о карте забыли?! — спохватился Глеб Остроумов. Мальчишеским жестом он наскоро затолкал в брюки вылезшую рубашку и подтолкнул к дверце машины Олега-кардана: — Доставай атлас. И карту. Не теряй времени. Ведь нам-то, мужики, и ехать-то особо некуда, кроме как домой. И потом не вырвемся, не выберемся до конца лета. Не вы-бе-рем-ся! Уверяю вас. Пусть будет это как отыскание золотой страны. Искали же ее когда-то в глухоманных местах Южной Америки, а мы у себя поищем.
Он впихнул друзей в машину и, обежав «Жигули», сел с другой стороны. На картах Еремино лежало на их пути. Лыково обозначено не было. Лыково они решили поискать после Еремино…
Олег-кардан гнал машину, монотонно шуршали шины. Водил он с редкой лихостью, вовремя реагируя на любой знак и дорожную непредвиденность. Правой рукой то и дело тянулся к пачке с сигаретами, предусмотрительно положенной у ветрового стекла. Можно было догадываться, что он усиленно что-то обдумывает…
Проносились указатели с названием деревень и сел, иногда путь пролегал и по селу, где на лавочках мелькали выставленные для продажи цветы в ведрах с водой. В полуденной яркости трепетали листвой сады, а на зеленых откосах забавлялись дети. Обдувал кабину ветер, приближалась к отметке «сто» стрелка спидометра — машина все набирала скорость.
— Люблю земные наши дороги… — наслаждаясь скоростью, произнес Глеб.
— Не нарваться бы на земных дорогах на пост ГАИ, — предположил Никита шутя.
— Что, поджилки трясутся? — сказал, ухмыляясь, Олег-кардан.
Никита не ответил. Никиту опередил Глеб.
— Вспомнил!.. — неожиданно спохватился он, почти выкрикнул. — Наконец-то вспомнил, где тебя видел… — И он легонько ткнул пальцем в плечо водителя: — Ты ночью меня подвозил?..
— Я ночью сплю.
— Прошлым воскресеньем ты вез меня на Арбат от Киевского вокзала. Неужели забыл?
Они не договорили. Сквозь заднее стекло Никита вдруг увидел мелькнувшее на дорожном отвилке название деревни, раскинутой по ближним холмам. И чтобы слышнее было, наклонился вперед:
— Братцы, Еремино-то проскочили?!..
Глеб Остроумов, забыв разговор, уткнулся для подтверждения в карту:
— Действительно!
— Милые, где же вы раньше были? — назидательно укорил их Олег-кардан, не без удовлетворения в голосе. — Теперь уже на обратном пути заедем.
— На каком обратном?..
— Сейчас тормози!
Почти в один голос Никита и Глеб потребовали разворачиваться. Машина мало-помалу затормаживала.
— Ну вот, взад-вперед так и будем кататься? — с подчеркнутым спокойствием проговорил Олег-кардан. — Время фантазий прошло. Время дел наступило. Мы все где-то видимся. А встретясь, замечаем за другими, что за собой не знаем. Я на твои принципы не посягаю, ты мои не трогай. Я стремлюсь достигнуть пределов. И вынужден быть решительным. Скорости мне не помеха. Они нужны, чтобы достигнуть цели!
— То, что ты говоришь, напоминает детское наитие дикаря, — урезонил его Глеб.
— Я давно привык действовать по обстоятельствам. И сейчас я вам их продемонстрирую…
— Погоди демонстрировать. Предел, который ты утверждаешь, есть оправдание. Ты захотел выбиться из среды, где жил? Дело хозяйское. Выбиваться можно по-разному. Истинный же путь один…
— Какой? — вмешался Никита.
Спор был необычен, откровенен. И пугающ высказанным: как Олегом-карданом, так и ученым соседом Глебом Остроумовым.
— Не поступаться совестью! Только при таких обстоятельствах и при такого рода поведении я сочту тебя сильной личностью, а может, и выдающейся.
— Вам лучше бы ехать поездом!..
— Никита, вылезай, — сложив карту, настойчиво потребовал Глеб Остроумов. — Выбирайся из этой консервной банки.
Они неторопливо вылезли и хлопнули дверцами. Случилось все до того скоро и неожиданно, что постигать происшедшее смогли, лишь оказавшись вдвоем и гораздо позже. С тормозным визгом Олег-кардан развернулся и бешено помчался в обратную сторону. В нахлынувшей тишине они вначале почти и не говорили: оба были в состоянии, не поддающемся выражению. Первым отозвался Никита.
— Вот тебе и земли дороги! — Он огорченно глянул вслед машине. И, оживясь, тут же предположил: — Мне кажется, он свернет в Еремино. Ей-богу, свернет, вот поглядишь!
— Никуда он не свернет. Он просто соврет, если надо.
— Он это сделает непременно, — настаивал Никита, — И к бабке заскочит, чтоб показать себя. Он везде успеет. Быть престижным и первым — его принцип.
— Первым, но не лучшим… — дополнил Глеб.
— Было время, когда он жил у меня, потом невеста нашлась… — дивясь прошлому, произнес Никита.
Как неожиданно и не к месту вспомнилось это прошлое проживание друга. Со знакомствами повезло не сразу. Олег нервничал, собирался было уезжать в свой городок ни с чем. Потом же дело стронулось. Вечером в субботу после работы Никиты они попали в кафе «Огни Москвы» — на пятнадцатом этаже гостиницы. С мороженым и фужером шампанского Олег подсел к соседнему столику, где были девчонки. И в тот же вечер сделал одной из них предложение. Сделал с отчаяния и безнадежности, как объяснил после сам. В комнату Никиты он возвращался отныне за полночь. Утром на Никиту косились соседи по коммунальной квартире, и он в ответ с каждым держался учтиво-любезно, понимая, что не сегодня завтра его сослуживец уедет.
Но радовался он рано. У Мирошников под Ростовом не было телефона. До свадьбы на время сослуживец уехал. Но вечера в своем городке проводил допоздна со знакомыми и подругами, прощально отмечая последний холостяцкий сезон. Спохватясь, шел на почту звонить в Москву. Телефон будил соседей, Никита нервничал, а в трубке пьяный голос поручал ему передать невесте, что печется он только о ней и о предстоящей свадьбе. Утром же до работы Никите звонила невеста, жившая также без телефона, и спрашивала, не было ли звонков.
— Мне ужасно хотелось в дорогу, — оправдывался перед другом Никита. — И я не мог отказаться. Дорога для меня — что добрая осень. Вот стою на ней и не могу не поделиться. Человек чем сытее, тем дурнее. Нет для него меры. Дай, не знаю чего, но дай.
— И что с того?
— Лучше, конечно, никто не сделается. Совестливее не станет. За семь лет в столице Мирошник получил две квартиры, одна лучше другой. Трехкомнатной добился по врачебной справке, якобы из-за близости дома к телевизионной башне.
— Так взял бы и поменял?!
— Предпочел получить новую. И где ты думаешь?
Глеб недоуменно пожал плечами.
— В продуваемом ветрами зеленом квартале.
— Но ты ему больше не понадобишься, верь мне. Ты им использован до конца. Использован, крадучись, по-тигриному. А бабка, землячка твоя, похоже, разбирается в людях лучше, чем ты. Что-то она почувствовала неладное в нашей компании…
— Конечно! Она бы и поехала на могилу сына, не промолчи он!
— А теперь ты, Никита, послушай. Он узнал меня. Узнал сразу. И нервничал, боялся: вспомню.
И услышал Никита недолгий рассказ.
В пути Глеб словно бы разнимал створки морской ракушки. Разнимал с натугой, усилием. И створки в конце концов подались, напряжение спало и с четкой ясностью вспомнилась недавняя летняя ночь.
Глеб Остроумов подмосковной электричкой приехал на Киевский вокзал. Метро практически закрывалось, такси не было. Выручил шабашник, согласясь везти на старый Арбат за тройную плату. У дома Глеб протянул водителю деньги и ожидал сдачи. Мелких не было, и шабашник поехал разменивать. Глеб ждал. Шабашник не возвращался: ни через десять, ни через двадцать, ни через тридцать минут. Глеб не только не выгадал, но и немало потерял времени, чем если бы пошагал от вокзала к дому матери. Вот откуда запомнил он запахи курева, одежд, машины и волосатую руку, взявшую неторопливо плату…
Добраться в Лыково они теперь не могли. В понедельник назавтра их ждали на работе и дома. Ехали рыбачить дорогой одной, а возвращались — разными.
— Напрасно я открыл ему озеро… — сожалел Никита. — Он и в самом-то деле однажды приедет и глушанет назло. Он все раздобудет, если захочет.
— Насчет глушения утверждать не берусь. А вот до последнего карася — выберет. Возможность только была бы.
Глубоким вечером на попутках попали они на городской вокзал — без вещей, без еды, с дорожной небольшой суммой в карманах. Вокзал в конце недели был полон народу. Стояли в очереди у касс и уселись затем в привокзальном сквере в ожидании московского скорого.
— Как думаешь, кем бы он в войну был? — спросил Глеб Никиту.
— Кем… Да уж вещевым мешком не ограничился бы.
— Верно говоришь. Он и медальку бы приколол, показать, что участвовал, — добавил Глеб.
И в своих откровениях с запоздалым раскаянием вспомнили оба незнакомую женщину с коровой и хворостиной, в своих краях, на родной дороге оцепеневшую от водительских матюков из бешено пронесшейся мимо машины. Вспомнили и засожалели, что видели ее мельком, раз всего. И не остановили машину, не извинились.
Да и то сказать: время нынче принадлежало скорости.