Лес со скрипом сомкнулся за спиной Яна, отрезая последний путь назад. Он проморгался раз, второй, третий, но темнота вокруг оставалась плотной, осязаемой. Ни единого просвета, только пугающий шорох собственных шагов по мшистой земле настойчиво бил в уши.

Пальцы нащупали твердость древесной коры, и от этого ощущения в груди становилось чуть спокойнее — он всё ещё мог чувствовать. А значит, вопреки всему, был жив.

Ян шагнул вперед, слепо выставив перед собой руки в кромешную тьму. Жесткие ветви наотмашь хлестали по ладоням, оставляя глубокие, жгучие царапины, но он не останавливался. Лесной шёпот вёл его, окружал со всех сторон — сухой, колючий, заставляющий идти наугад, ориентируясь лишь на этот вкрадчивый звук.

Каждый шаг давался с огромным трудом, будто сырая земля под ногами была живой и неохотно, с сопротивлением уступала ему дорогу.

Я поступил правильно. Должен был поступить правильно.

Они будут жить.

Коли Лес получил свою жертву.

Значит деревня спасена.

Он двигался вперёд, упрямо стиснув зубы, одержимый этим отчаянным порывом. Но следом за волной решимости неизбежно накатывал страх. Что это, если не безрассудство? Что, если Лес все-таки не примет подмену, раскроет обман, и тогда его ярость обрушится на их дом с двойной силой?

Мысли продолжали крутиться в голове, не давая покоя и вытягивая последние силы. Ян представил замершую над пучками трав мать, пустое место за обеденным столом, застывшее лицо отца. А потом — Марека, которого этот страшный обман всё равно мог не спасти.

Остановившись на мгновение, он уперся ладонью в шершавый, сочащийся влагой ствол, чтобы перевести дух, и заставил себя вдохнуть глубже хвойный воздух.

— Верно я всё сделал, — выдохнул он в темноту.

Слова его мгновенно сдались шёпоту Леса, растворились в нём и стали его крошечной, послушной частью.

Шёпот сделался ближе, обступил со всех сторон. Слова в нем по-прежнему оставались смутными, неразличимыми, но сам ритм изменился — стал более рваным, жадным. Ян двинулся снова, с силой раздвигая сплетённые ветви. Те сухо цеплялись за рубаху, оставляя на ткани длинные затяжки. Шаги становились увереннее, хоть живот всё ещё сводило тоскливой болью.

И тогда темнота ушла.

Сначала возникли едва заметные искры — они замерцали где-то далеко впереди между деревьями. Затем начали множиться, вспыхивая одна за другой, и вскоре массивные стволы выступили из мрака в голубоватом свечении.

Огоньки неподвижно висели прямо на ветвях, освещая узкую, заросшую тропинку. Ян замер, вглядываясь в их сияние, и почувствовал, как от этого света странно немеют кончики пальцев.

— Приш-ш-шёл… — прошипело прямо в ухо, так близко, что холод коснулся шеи.

Он резко дёрнул головой, отшатнулся в сторону, но позади лишь безмолвно покачивались еловые лапы.

— Кто тут? — собственный голос сорвался на сип и тут же впитался в мох.

— Глупе-е-е-ец… — зашелестело уже с разных сторон, протяжно и скрипуче. — Глупе-е-е-ец… пришёл на зов…

Ян поднял голову, сердито отвёл в сторону ветвь, которая снова наотмашь хлестнула его по щеке.

— Лиц-ц-цо одно… — просочилось слева.

— Но не то-о-о… — подхватили справа.

Он стиснул кулаки.

— Пришёл я! Чего вы хотите?!

— Мы ле-е-ес-с-с… — прошелестело сзади. Звук растянулся на несколько секунд.

— Ты ле-е-ес-с-с… — подхватили спереди.

— Мы с-с-сме-ерть…

— Ты с-с-сме-ерть… — повторили они хором.

Ян рванул вперёд, ломая ветви, что цеплялись за рукава, разрывали ткань и болью впивались в предплечья. Он бежал, переставляя ноги вслепую. Стволы смыкались всё плотнее, толкая его в единственный свободный проход.

— Назови-и-и… — голоса сплелись в сплошной, давящий на уши гул. — Назови-и-и… с-своё и-и-мя…

— Прочь! — выкрикнул Ян, останавливаясь и сжимая голову ладонями. — Прочь из моей башки!

Всё вокруг тут же смолкло. Шёпот оборвался в один миг, голубоватые огоньки замерли, но не потухли. Ян шумно выдохнул, чувствуя, как резкая боль под ребрами постепенно начинает отпускать.

Он стоял, крепко обхватив левую руку правой; пальцы до синяков впивались в запястье, где кожа горела от свежих царапин. Осторожно шагнул вперёд, прислушиваясь к собственному неровному дыханию. Ветви, что ещё недавно рвали рубаху, теперь просто застыли в стороны безжизненными кольями.

— Ступа-а-ай…

Шёпот вновь поплыл за ним. Но теперь он звучал тише.

— Я-я-ян…

Он лез в голову, отзываясь пустотой в животе. Но эта же пустота гнала Яна вперёд.

— По-о-опла-а-атиш-шься… — прошелестело где-то совсем рядом.

— То-о-очно-о-о… — подхватили другие голоса, словно эхо.

— Сги-и-инешь за него… за бра-а-ата…

С каждым его шагом деревья заметно редели, а жуткие голоса отставали — теперь они звучали глухо, будто доносились из-под толщи воды. Ян, спотыкаясь о выпирающие корни, рванулся вперёд, к просвету. Последняя преграда с хрустом подломилась под его напором, и, потеряв равновесие, он рухнул лицом в густую, пахнущую сладким соком поросль.

Ян тяжело поднялся на локтях, в горле неприятно першило от сбитого дыхания. Он обернулся: деревья позади сгрудились в сплошную стену, густо усыпанную голубыми точками. Они пульсировали, вспыхивая и угасая в такт его бешеному пульсу.

— Иди-и-и… — прошелестел шёпот, теперь уже не из головы, а прямо из самих огоньков. — Не-е-ет пути-и-и наза-а-ад…

Ян дернулся от неожиданности и тут же поспешно отполз назад, глубоко вминаясь в траву. Огоньки не двигались за ним — они замерли на самой границе, четко очерчивая линию, которую он только что пересёк. Их шёпот сливался с тихим шорохом хвои, но всё ещё слабо доносился до слуха:

— Ты-ы-ы… с-с-сде-е-елал Вы-ыбор…

Он полз спиной вперёд, пока стебли растений не сменились голой, плотной землей. Только тогда Ян замер, тяжело дыша, и наконец поднял взгляд.

Перед ним раскинулась огромная поляна странных цветов, залитая ровным свечением. Оно шло не сверху — там, над головой, нависала всё та же глухая чернота, — а словно сочилось из самой почвы. Свет был молочно-голубоватым, отчего всё вокруг казалось плоским, лишённым всякой тени.

Стебли крупных бутонов едва заметно покачивались, хотя воздух над поляной стоял неподвижный. От этого движения к горлу подкатила душная тошнота.

Он медленно, тяжело опираясь на подкашивающиеся руки, поднялся на ноги. В коленях не было силы. Взгляд лихорадочно шарил по светящимся лепесткам, безуспешно пытаясь зацепиться хоть за один знакомый куст или привычный камень. Почва под сапогами чавкнула. Ян провёл тыльной стороной ладони по лицу, растирая смешанный с грязью пот.

Вдалеке, у самого края этой поляны, стоял дом. Низкий, приземистый, по самую деревянную крышу заросший плотным слоем мха. Он был сложен из толстых брёвен, а вместо окон зияли черные провалы. Дом стоял так, точно был естественным порождением этой поляны. Ее сердцем.

В горле пересохло. Всё внутри него требовало немедленно развернуться и бежать прочь без оглядки, но какая-то больная тяга неодолимо тащила его прямо к этим старым бревнам.

Он шагнул вперед. В тот же миг стебли под сапогами хрустнули, упруго пружиня под весом тела. Холодный молочный свет на мгновение мигнул, и по светящейся земле беззвучно метнулись длинные темные полосы теней.

Ян стиснул зубы, пытаясь унять дрожь; его взгляд прикипел к бревенчатому срубу. И тут у самой стены дома что-то мелькнуло. Ян весь напрягся, подавшись вперед. Чья-то невысокая фигура юркнула прямо в черноту дверного проёма.

Он не успел её как следует рассмотреть, но внутри всё сжалось, а на языке мгновенно осела едкая полынная горечь. Он моргнул, и на секунду вся бревенчатая кладка перед ним смазалась, странно потекла вниз, а затем с тихим хрустом снова встала на место.

Ян сделал ещё шаг, потом ещё один и еще. Стебли под подошвами зачавкали громче, отчетливее, а справа раздался резкий треск. Он испуганно обернулся.

Пусто.

Пот снова выступил на лбу. Капли потекли за воротник; Ян вытер лицо грязным рукавом, но под рубахой всё равно было мокро и душно.

«Лес просто сводит меня с ума», — стукнуло в висках.

Он снова посмотрел на приземистый дом, но тот стоял всё так же далеко, будто Ян за всё это время не сделал ни единого шага. И сколько бы он ни шёл, ничего вокруг не менялось — цветочное поле бесконечно вытягивалось вперед, словно вязкая живица. Ноги послушно переступали по чавкающим растениям, но тело словно прибили к одному месту невидимыми гвоздями.

— Ян!

Голос прозвучал не внутри его головы, а пугающе снаружи — где-то справа. Ян резко обернулся, едва не поскользнувшись на мокрых стеблях.

— Марек? — хрипло крикнул он, тщетно вглядываясь в колышущуюся голубоватую дымку.

Вдали, меж колеблющихся бутонов, действительно мелькнула знакомая тень. И вмиг исчезла, растворилась. Ян попытался сделать шаг навстречу, не обращая внимания на тяжесть в ногах.

— Где ты, дурень? На кой за мной увязался?!

— Янчик…

Другой, мягкий голос заставил его испуганно рвануться влево. В то же мгновение он почувствовал знакомое прикосновение к своей руке, уловил родной запах засушенного зверобоя и свежего, сытного колобка.

— М-матушка? Это ты, матушка?

Пальцы готовы были сомкнуться на грубой, привычной ткани платья, на худом плече, но схватили только воздух, внезапно отдавший болотной тиной.

— Тут я, матушка! — оборачивался он вновь и вновь.

— Почему ты бросил нас, сыночек? — голос прозвучал прямо у него за спиной.

Ян резко обернулся. В синеватом свете поляны на секунду действительно мелькнул платок и знакомые сутулые плечи.

— Как мы теперь одни? Лес не уймётся… Знает он… Всё знает… Со свету ты нас сжил, сыночек… Сгубил…

— Нет, матушка, я… я должен был… — он попятился.

С другой стороны, ломая тишину, прорвался звонкий детский голосок:

— Почему ты меня оставил, Янчик? Ты же почти доплыл. Я чувствовала, как твои пальцы почти тронули мою руку. Нырнул бы поглубже… сыскал бы меня. А ты на дне меня оставил.

Перед ним никого не было, но перед глазами отчетливо возникли пряди волос, прилипшие к бледной, мокрой щеке, и мутные широко открытые глаза.

— Ладочка… прости… Мне... мне надо было искать дольше. Прости меня, прошу тебя, Ладочка!

Он отчаянно потянулся вперед, но пальцы просто бессильно смяли пару голубых лепестков.

— Я пытался… клянусь Лесом, я пытался…

— Струсил ты, — голосок дрогнул и размазался. — Как и Марек. Испугался, а я тут одна-одинёшенька. И тебе со мной гнить. Иди ко мне, Янчик. Вымокла я вся, до костей промёрзла… Прижми к себе. Обними же меня, ну!

Он с криком отшатнулся, изо всех сил сдавив голову ладонями, чтобы не слышать этого.

— Не вы это… — прохрипел он, вглядываясь в пустоту. — Нет… нет вас тут…

Но голос Марека снова ядовито защекотал уши, проникая под самую кожу:

— Мнишь, что ты лучше всех? Спас нас? Да мы все подохнем из-за тебя! Вся деревня сгниёт! — Ян почувствовал ледяное прикосновение к руке. — Иди к нам, Янчик, прими смерть рядком с нами…

Холодные пальцы крепко сомкнулись на его израненном предплечье. Ян заставил себя зажмуриться, затем быстро открыть глаза. Снова и снова. Он лихорадочно моргал и жмурился, пока жуткое наваждение перед глазами наконец не рассеялось.

Его сильно шатнуло. Как пьяного — влево, вправо, пока он не ухватился за собственную грудь там, где в сумасшедшем ритме бешено колотилось сердце. Одну секунду он отчаянно удерживал равновесие, боясь сделать даже короткий вдох. В следующую — медленно разжал онемевшие пальцы, убеждаясь, что рука всё ещё слушается его. Затем тяжело выплюнул сквозь зубы горячее, прерывистое дыхание.

Он вновь упрямо шагнул вперёд. На этот раз сапог твердо, надежно встал на землю. Ян с шумом втянул носом застоявшийся воздух.

— Проклятый… Лес. — выдохнул он.

Низкий дом всё ещё незыблемо стоял впереди, и окружающая его тишина давила на уши гораздо сильнее, чем прежние ядовитые голоса. В голове теперь отчетливо билась только одна-единственная мысль: если этот дом не растаял вместе с остальным кошмаром, значит, внутри него точно кто-то есть.