Эмилия

Сон не шел. Я лежала на спине, уставившись в бархатный полог кровати, и сквозь ткань проступали призрачные блики светящихся кристаллов. Они казались похожими на глаза. Его глаза. Холодные, всевидящие. Или ее — Лиры — полные лживого сочувствия. А может, его — Грема. Даже после того, как служанки сменили постельное белье, проветрили, даже после того, как я сто раз вымылась. Его запах — холодная смесь ночных цветов, кожи и власти — въелся в саму кожу, в память тела, в легкие. Каждый вдох напоминал мне о нем. О его руках. Его губах. Его… владении.

Стыд должен был сжечь меня заживо. Я должна была рыдать, рвать на себе волосы, ненавидеть его лютой ненавистью за то, что он сделал. За то, как он взял меня, заставил откликнуться на его прикосновения с той дикой силой, что не оставила камня на камне от моей воли. Но. Под стыдом, глубоко-глубоко, тлел уголек. Маленький, теплый, опасный. И он разгорался с каждым воспоминанием. О той всепоглощающей мощи, что пронеслась через меня, сметая все на своем пути — стыд, саму меня. Это была сила самого мира, темная и сладкая, как запретное вино, и она оставила во мне свой неизгладимый след, свою жажду.

Это было неправильно. Но тело не лгало. Оно помнило. И скучало. Оно скучало по тому самому опустошению, что оборачивалось странным, пугающим насыщением. В тишине комнаты, нарушаемой лишь мерцанием кристаллов, я пыталась отделить себя — ту, что была до него, — от той, что осталась после. Но границы стерлись, как песок под напором прилива.

Дверь скрипнула. Я вздрогнула, сердце екнуло. Он? Но нет. В проеме стоял Грем. Огромный, мрачный, с лицом, как высеченным из камня. В руках он нес поднос. Он вошел без стука, поставил еду на стол и… начал ее пробовать. Методично, без выражения на лице, отламывая куски хлеба, пробуя фрукты, отпивая из кубка. Я смотрела на него, онемев от изумления. Что он делал? Эта осторожность была красноречивее любых слов. Мир вокруг был не просто враждебен. Он был ядовит.

— Ешь, — его голос прозвучал хрипло, нарушая тишину. — Все чисто.

Он подошел ко мне и протянул кубок с водой — тот, из которого пил сам. Его пальцы коснулись моих. В этом мимолетном прикосновении не было ни намека на желание Маэльвира, ни на его собственнический трепет. Была простая, суровая необходимость.

— Пей. Не бойся.

Я взяла кубок и сделала глоток. Вода была прохладной, чистой. А он отошел и встал у двери, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Он не смотрел на меня. Он смотрел за меня. Осматривал комнату, вслушивался в тишину коридора. Он был настороже, как сторожевой пес, чья вся жизнь свелась к охране вверенного ему поста. И в этом не было ничего от унизительной опеки Маэльвира. В этом была грубая, простая забота. Он не спрашивал. Не объяснял. Потому что кто-то попытался меня убить. И он, как он сказал, «не справился». Эти слова висели между нами тяжким, невысказанным упреком к самому себе.

— Грем… я… — я попыталась найти слова, благодарность, извинения, что-то, но язык не слушался. Что можно сказать человеку, который стал твоей живой тенью, тюремщиком и защитником в одном лице?

— Молчи, — он прервал меня, но не грубо. Твердо. Как командуют в бою. — Ешь. Набирайся сил.

И я послушалась. Я ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу, возвращая жизнь в онемевшие от напряжения мышцы. Хлеб оказался свежим, с хрустящей корочкой; фрукты — сладкими. Вкус возвращал меня к реальности, вытаскивая из тумана воспоминаний. Я украдкой поглядывала на Грема. Он не шевелился. Только грудь мерно вздымалась под тканью, да глаза изредка скользили по теням в углах комнаты. Он был не просто телохранителем. Он был стеной. И за этой стеной я могла позволить себе выдохнуть. Я ела безопасную пищу под его неусыпным взглядом. И впервые за долгое время я чувствовала себя не вещью. Я чувствовала себя защищенной. Пусть и такой странной, дикой защитой. Он стоял, как скала. Молчаливый, недвижимый, излучающий такую мощную, спокойную силу, что моя собственная тревога понемногу начала утихать. Он был здесь. И пока он здесь, никто не посмеет ко мне прикоснуться. Я прислушалась — за толстым деревом двери было тихо, но я чувствовала его. Как чувствуют приближение грозы. Как чувствуют тяжелый взгляд из темноты. Он был там. Беззвучный, недвижимый, вечный.

В этой мысли было странное утешение. И странная боль. Потому что я знала — он делал это не только для меня. Он делал это и для него. Для Маэльвира. Чтобы выполнить его приказ. Чтобы доказать ему что-то. Быть может, свою непреклонность. Или свою правоту.

Они оба были частью одной сложной, чудовищной игры, а я — всего лишь пешка, которую они переставляли между собой. Но в данный момент быть пешкой под защитой Грема было куда безопаснее, чем быть королевой, за которой охотится невидимый враг. Когда я закончила, он молча взял поднос, кивнул мне и вышел. Дверь закрылась, но я знала — он не ушел. Он стоит снаружи. Стоит на страже. Его дыхание, его само присутствие было щитом, отгораживающим меня от коварства. Я осталась одна. Но уже не чувствовала себя одинокой.

Я легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. Передо мной проплывали образы. Холодные, фиолетовые глаза Маэльвира, полные власти и… чего-то еще, того, что я боялась признать. Горящие янтарные глаза Грема, полные боли. Лед и огонь. Два полюса. Два притяжения. Я ненавидела их обоих. За то, что они втянули меня в это. За то, что они делали со мной. За то, что они делали друг с другом из-за меня. Эта ненависть была единственным оправданием, единственным знаком, что во мне еще осталось что-то человеческое, что-то от той девушки из другого мира.

Но… Но я не могла отрицать правды. Маэльвир, как бы ни был ужасен, видел во мне что-то большее. Что-то, что заставляло его тратить время, силы, его королевское внимание. Он не просто хотел тело. Он хотел мою реакцию. Мою душу. Он хотел разжечь во мне тот самый тлеющий уголек, чтобы я сама сгорела в его пламени. А Грем… Грем предлагал что-то простое. Верность. Преданность. Готовность убить и умереть. Грубую, но честную защиту. Он не требовал моей души. Он охранял ее, как охранял мое тело, не спрашивая, чего она хочет.

А что чувствовал он? Маэльвир. Что остается в том, кто берет с такой всепоглощающей страстью, когда он остается один? Думает ли он обо мне так же, как я о нем? Или я для него — лишь очередная забава, чья ценность исчерпает себя, когда он добьется полного подчинения? Я вспомнила его слова. Его шепот, касающийся моего уха, когда тело уже не слушалось меня. «Ты — моя». Утверждение. Приговор.

Что он чувствует? Грем. Стоя там, в коридоре, слушая тишину моей комнаты. Что творится в его душе, если в ней вообще есть место для таких слабостей, как чувства? Он ел мою еду, пробовал мое питье, чтобы уберечь меня от яда. И все это — по приказу того, кого он называет господином. Или не только по приказу?

И мое предательское сердце, откликалось на обоих. На изощренную страсть одного и на простую преданность другого. Это было безумием. Это было невозможно. Но это было. Я повернулась на бок и прижала к груди подушку, пытаясь заглушить странное, щемящее чувство. Это было смятение. Сильное, всепоглощающее, пугающее. И самое ужасное было в том, что какая-то часть меня не хотела, чтобы оно заканчивалось. Потому что в этом смятении я была жива как никогда. Разорванная между льдом и пламенем, я горела.

Сон пришел неожиданно, утянув меня в беспокойные глубины, где лица менялись местами, руки переплетались, а голоса звучали то холодно, то горячо, не давая ответа на единственный важный вопрос: кто я теперь и кому принадлежу на самом деле.