Первый крик сына был коротким.

Не слабым. Не болезненным. Живым.

Ирсена услышала его сквозь собственное рваное дыхание, сквозь запах горячего камня, горьких трав и крови, сквозь шепот повитухи, которая слишком старательно не смотрела ей в глаза.

Потом закричала дочь.

Громче. Злее. Так, будто уже в первые мгновения жизни поняла: этот мир встретил ее не ладонями, а приговором.

Ирсена попыталась подняться.

— Дайте их мне.

Голос вышел хриплым. Чужим. Из горла, в котором будто застряла соль.

Повитуха дернулась, но не подошла. Молодая, бледная, с закушенной до крови губой, она стояла у края родового ложа и держала окровавленные простыни так, словно это они могли защитить ее от того, что происходило в закрытом крыле замка Таргардов.

Лекарь рода, сухой старик в темно-сером камзоле, принял мальчика на руки, мельком осмотрел его и тут же отвернулся к жаровне. Там, над черной чашей, уже дрожало пламя — не обычное, не домашнее. Родовое. Синевато-золотое, тонкое, как дыхание умирающего зверя.

— Дайте мне сына, — повторила Ирсена.

На этот раз она сказала тише.

И от этого в комнате стало холоднее.

Старик не ответил. Он приложил к ладони младенца узкую серебряную пластину, исписанную знаками Таргардов. Мальчик снова вскрикнул. Ирсена дернулась всем телом, но руки ее оказались слишком тяжелыми. Вены под кожей горели, живот сводило тупой волной, а перед глазами плавали темные пятна.

— Не надо, — выдохнула она. — Он только родился.

— Именно поэтому проверка должна быть чистой, госпожа, — сказал лекарь.

Госпожа.

Не жена лорда. Не мать. Не Ирсена.

Просто слово, которым прикрывали чужую жестокость.

Из-за ширмы донесся слабый звук. Дочь. Ее унесли туда сразу после рождения, даже не показав Ирсене лица. Только рыжевато-темную мокрую прядь у виска, крохотную сжатую ладонь и яростный плач, похожий на первый удар кремня.

— Где девочка?

Лекарь промолчал.

Повитуха побледнела еще сильнее.

Ирсена повернула голову к двери.

Дверь была закрыта изнутри на тяжелый засов. За ней стояли двое родовых стражей. Она знала это, хоть и не видела их сейчас. Слышала шаги еще до родов. Слышала звон металла. Слышала, как один из них тихо спросил второго, долго ли еще.

Словно внутри не рожали детей.

Словно ждали завершения обряда.

Ирсена закрыла глаза на одно мгновение, чтобы удержать сознание. За этим мгновением пришла память: высокий зал, брачный огонь, рука Ровена на ее пальцах, голоса совета, тяжелый взгляд Вейры Шенн.

«Род Таргардов принимает кровь Варр в свой дом».

Тогда это звучало как честь.

Теперь Ирсена знала: честь не требует запертых дверей.

Шорох шелка разрезал тишину.

Вейра Шенн вошла без стука. Как всегда.

Высокая, прямая, в темном платье с жестким воротом, она не выглядела женщиной, которая пришла к родильнице. Ни теплой накидки в руках, ни благословляющей нити, ни чаши с водой. Только книга родословных, прижатая к груди, и перстень хранительницы на указательном пальце.

Черный камень в перстне блеснул в свете жаровни.

Ирсена посмотрела на нее и сразу поняла: Вейра ждала не рождения.

Она ждала удобной минуты.

— Где мои дети? — спросила Ирсена.

Вейра подошла ближе. Не слишком близко. Так, чтобы видеть лицо Ирсены, но не касаться края постели, где простыни еще хранили кровь.

— Живы.

У Ирсены дернулась губа.

— Я не спрашивала, живы ли они.

— В вашем положении, Ирсена, это главное.

У нее внутри что-то осело. Не боль. Боль была проще. Она имела место, форму, причину. А это было другое — тяжелое, холодное узнавание.

— Дайте мне их.

— Пока нельзя.

— Я их мать.

Вейра медленно раскрыла книгу.

Толстые страницы, обработанные драконьим воском, пахли дымом и старым железом. На таких страницах не писали простые имена. Туда вносили ветви, браки, клятвы, наследников. Туда вписывали тех, кого род признавал своими.

И вычеркивали тех, кого не желал помнить.

— Именно поэтому я пришла к вам сама, — сказала Вейра. — Совет проявил милосердие.

Ирсена рассмеялась.

Сухо, почти беззвучно.

Смех сорвал ей горло, и на губах появился привкус крови. Повитуха сделала шаг к чаше с водой, но Вейра даже не повернула головы. Девушка тут же замерла.

— Милосердие? — Ирсена с трудом подняла руку и вцепилась пальцами в край простыни. — Вы забрали у меня новорожденных детей. Заперли меня в крыле, где даже окна выходят во внутренний двор. Поставили стражу у двери. И называете это милосердием?

— Я называю милосердием возможность уйти живой.

Тишина после этих слов стала такой плотной, что Ирсена услышала, как потрескивает пламя в жаровне.

Не родовое. Обычное.

Родовое молчало.

Лекарь наконец обернулся. В руках у него уже не было мальчика.

— Где сын? — прошептала Ирсена.

Старик опустил глаза.

Не от стыда. От привычки не видеть того, что не велено видеть.

— Младенцев осматривают, — сказала Вейра.

— Кому вы лжете? Мне или себе?

Вейра посмотрела на нее почти с интересом.

— Вы всегда были умнее, чем хотелось совету.

— А совет всегда был трусливее, чем хотел казаться.

Повитуха всхлипнула. Совсем тихо, но в комнате этот звук прозвучал громче крика.

Вейра закрыла книгу не сразу. Сначала провела пальцем по пустой строке. По месту, где должны были появиться имена.

— Кровь не дала чистого отклика.

Ирсена перестала дышать.

— Неправда.

— Отклик был нестабилен.

— Неправда.

— Дети не могут быть внесены в родовую книгу как наследники Таргарда.

— Неправда.

Каждое слово падало тяжелее предыдущего.

Ирсена не знала, откуда у нее взялись силы. Еще миг назад тело было разбитым и пустым, будто из нее вынули кости. Теперь же внутри поднималось что-то темное, горячее, упрямое. Не пламя Таргардов. Не их гордая золотая сила.

Ее собственная кровь.

Кровь Варр.

Та, которую в этом замке называли тихой, удобной, пригодной.

— Принесите чашу, — сказала Ирсена. — Я сама увижу отклик.

Лекарь отступил на шаг.

Вейра чуть приподняла подбородок.

— Вы не в состоянии участвовать в обряде.

— Зато вы, видимо, в состоянии лгать над моими детьми.

— Осторожнее.

— Это вы будьте осторожнее, хранительница. Я родила не щенков для вашего двора.

Вейра подошла ближе.

Теперь Ирсена увидела у нее на рукаве маленькое темное пятно. Кровь. Не ее, не взрослую. Совсем маленький след на черной ткани.

От ребенка.

Ирсена смотрела на это пятно и вдруг перестала слышать комнату.

Боль ушла куда-то в сторону. Страх тоже. Осталось только пятно. И мысль, такая ясная, что от нее хотелось выть: они уже решили.

Не проверяли.

Не сомневались.

Не ждали.

Решили.

— Где Ровен? — спросила она.

Вейра не сразу ответила.

— Лорд Таргард извещен.

— Я спросила, где мой муж.

Слово «муж» повисло между ними нелепо, как чужая вещь в комнате мертвых. Ирсена почувствовала это сразу. Муж должен был быть здесь. Не после. Не когда совет закончит решать. Не когда хранительница принесет бумаги.

Здесь.

Рядом с ней.

У ложа. У двери. Между детьми и теми, кто протягивал к ним руки.

— Он разговаривает с советом, — сказала Вейра.

Ирсена закрыла глаза.

Не от слабости.

От того, что открытыми глазами это было не вынести.

Снаружи послышались шаги.

Тяжелые. Быстрые. Знакомые.

Сердце, измотанное родами и страхом, дернулось так больно, будто его ударили изнутри.

Дверь открыли.

Ровен Таргард вошел в комнату, и все остальные сразу стали тише.

Он был в черном дорожном камзоле, хотя из замка никуда не уезжал. На плече — застежка с гербом рода, дракон, сомкнувший крылья над пламенем. Белая прядь у виска выбилась из перевязи, лицо казалось высеченным из серого камня.

Ирсена помнила это лицо другим.

Не мягким — Ровен никогда не был мягким. Но живым. Сдержанным, внимательным, иногда усталым. В редкие ночи, когда совет не стоял между ними невидимой стеной, он мог смотреть на нее так, будто видел не дар, не фамилию, не расчет брака, а женщину.

Сейчас он смотрел так, как смотрят на поле после битвы.

Оценивая потери.

— Где дети? — спросил он.

Ирсена не поняла, к кому обращен вопрос, пока Вейра не ответила:

— В соседней комнате. Живы. Но отклик крови не подтвердил право на немедленное внесение.

Ровен повернул голову к ней.

— Что значит «не подтвердил»?

Вейра раскрыла книгу.

— Нестабильный знак. Родовое пламя приняло мальчика с задержкой, девочка дала искажение. Варрская кровь вмешалась сильнее ожидаемого.

Ирсена услышала главное.

Не «слабые».

Не «без дара».

Искажение.

Вмешалась.

Значит, отклик был.

Значит, они лгали даже в формулировках.

— Ровен, — сказала она.

Он посмотрел на нее.

Только теперь. По-настоящему.

Его взгляд задержался на ее лице, потом скользнул к скомканным простыням, к ее рукам, к следам крови, к мокрым волосам, прилипшим к вискам. На миг в его глазах что-то треснуло. Не нежность. Не ужас. Скорее внезапное понимание, что решение совета имеет тело. И это тело лежит перед ним, обессиленное, но еще живое.

— Они забрали детей, — сказала Ирсена. — Принеси их.

Ровен молчал.

Всего несколько ударов сердца.

Потом повернулся к Вейре:

— Я хочу видеть результаты обряда.

Ирсена почувствовала, как внутри все остановилось.

Не детей.

Он попросил не детей.

Результаты.

Вейра едва заметно кивнула, будто получила именно тот ответ, которого ждала.

— Конечно, милорд.

— Ровен, — повторила Ирсена.

Теперь в ее голосе не было ни просьбы, ни боли. Только имя. Последнее, что еще связывало их напрямую, без совета, без рода, без закона.

Он не подошел.

— Ирсена, сейчас нужно действовать осторожно.

Она смотрела на него, и комната постепенно становилась очень четкой.

Вот жаровня. Вот книга. Вот лекарь с серыми пальцами. Вот Вейра, спокойная, как закрытая дверь. Вот Ровен — ее муж, отец ее детей, лорд драконьего рода.

И вот расстояние между ними.

Всего несколько шагов.

Целая жизнь.

— Осторожно? — спросила она.

Он сжал челюсть.

— Если отклик спорный, совет может потребовать полной изоляции детей до второго обряда.

— Они новорожденные.

— Я знаю.

— Нет, — сказала Ирсена. — Если бы знал, ты бы сейчас держал их на руках. А не говорил словами совета.

Он вздрогнул. Едва заметно, но она увидела.

Вейра закрыла книгу.

— Именно поэтому мы предлагаем решение, которое позволит избежать худшего.

Ирсена медленно повернулась к ней.

— Какое еще решение?

Вейра достала из книги сложенный лист. Плотная бумага. Родовая печать. Уже приготовлено. Уже написано.

До родов.

До первого крика.

До ее крови на простынях.

— Добровольное отречение Ирсены Варр от места в доме Таргардов, — сказала Вейра. — С сохранением права личной опеки над младенцами до достижения ими возраста повторной проверки.

Ровен резко посмотрел на нее.

— Это не обсуждалось.

— Обсуждалось, милорд. На случай нестабильного отклика.

— Я не давал согласия на отречение.

— Оно не требует вашего согласия, если подписывает сама Ирсена Варр.

Ирсена смотрела на лист.

Добровольное.

Вот как они называли дверь, за которой стояла стража.

— А если я не подпишу? — спросила она.

Вейра положила бумагу на край небольшого столика рядом с постелью.

— Тогда совет заберет детей до выяснения. Вас отстранят от них как источник нестабильной крови. Возможно, временно. Возможно, нет.

— Вы не посмеете.

Вейра наклонилась чуть ниже.

— Уже посмели.

Эти два слова были страшнее угроз.

Потому что в них не было злобы.

Только факт.

Ирсена посмотрела на Ровена.

Сейчас, подумала она. Сейчас он скажет нет. Сейчас оттолкнет бумагу. Сейчас прикажет привести детей. Сейчас вспомнит, что власть нужна не для того, чтобы сидеть во главе зала, а чтобы остановить чужую руку, когда она тянется к твоему дому.

Ровен стоял неподвижно.

Белая прядь падала ему на щеку. Пальцы правой руки сжались на рукояти родового кинжала. На лице — борьба, злость, неверие.

Но не решение.

— Ровен, — сказала Ирсена в третий раз.

Он закрыл глаза.

На одно мгновение.

И в этом мгновении она все поняла.

Он искал выход, который устроит всех. Совет. Род. Закон. Его самого. Может быть, даже ее.

Но не детей.

Не так, как искала бы она.

Потому что мать не ищет решения, которое устроит тех, кто держит младенцев за стеной.

Мать ищет дверь.

— Подпишете, — сказала Вейра мягко, — и через час дети будут у вас. Вы покинете замок до рассвета. Получите содержание, дом на южной дороге и охрану до границы.

Ирсена усмехнулась.

— Выгоняете меня с подарками?

— Спасаем от суда.

— Нет. Вы спасаете себя от свидетеля.

Вейра впервые перестала улыбаться.

Ровен шагнул к столу.

Ирсена задержала дыхание.

Он взял бумагу.

Сжал ее так, что край хрустнул.

— Это слишком, Вейра.

Слишком.

Не «невозможно».

Не «я запрещаю».

Слишком.

Ирсена вдруг устала так сильно, что почти перестала чувствовать тело. Устала от жара, крови, родов, боли, чужих формулировок, мужского колебания, старых женщин с книгами и молодых стражей за дверью.

Но больше всего — от надежды.

Надежда оказалась самым жестоким в этой комнате.

— Дайте перо, — сказала она.

Ровен резко повернулся.

— Ирсена.

Она посмотрела на него без ненависти.

Ненависть была бы легче. В ней есть огонь, она держит спину прямо. А сейчас внутри было нечто куда хуже — ясность.

— Ты не остановишь их.

Он побледнел.

— Я разберусь.

— Потом?

— Сейчас не время ломать родовой закон.

— Конечно, — тихо сказала Ирсена. — Сейчас всего лишь родились твои дети.

Он шагнул к ней, но она подняла руку.

Слабую. Дрожащую. Но достаточную, чтобы остановить.

— Не подходи, если не за ними.

Ровен остановился.

Ирсена увидела, как в его лице что-то меняется. Может быть, он впервые услышал ее не как жену, не как женщину в боли, не как часть проблемы. А как человека, который уже уходит.

Вейра подала перо.

Черное, тонкое, с серебряным наконечником.

Ирсена взяла его не сразу. Пальцы не слушались. Перо едва не выпало, и повитуха дернулась помочь, но Ирсена сама удержала.

— Читайте, — сказала она.

Вейра прищурилась.

— Вам нужно отдыхать.

— Читайте. Всю бумагу. Вслух.

Ровен посмотрел на Вейру.

Та выдержала паузу, потом начала читать.

Слова текли одно за другим. Добровольное отречение. Отказ от статуса супруги лорда Таргарда. Отказ от притязаний на родовое имя. Отказ от требования немедленного внесения младенцев в книгу наследования. Временная опека за матерью до повторного решения совета. Запрет разглашения обстоятельств брака, родов и обряда крови.

Каждая строка была ножом.

Но Ирсена слушала внимательно.

Не потому, что могла изменить условия.

Потому что хотела запомнить, как именно ее стирали.

Когда Вейра закончила, в комнате долго никто не говорил.

За стеной снова пискнул ребенок.

Девочка.

Саяна, хотя имени у нее еще не было.

Ирсена улыбнулась.

Почти незаметно.

— Вы забыли одно.

— Что именно? — спросила Вейра.

— Я не отказываюсь быть их матерью.

— Это указано как временная опека.

— Нет, — сказала Ирсена. — Не временная. Не ваша милость. Не до решения совета. Я их мать. Это не выданное право. Это кровь, которую вы не сможете вырезать из книги, потому что она не в книге.

Вейра молчала.

— Пишите.

— Документ уже составлен.

— Тогда дети останутся здесь, — сказала Ирсена и посмотрела ей прямо в глаза. — А я начну кричать. Так громко, что проснется весь замок. Я назову имена лекаря, повитухи, ваши, Ровена, совета. Я скажу, что детей забрали у матери до первого кормления. Пусть потом вы объявите меня безумной. Но до рассвета слух выйдет из стен.

Вейра медленно выпрямилась.

— Вы едва живы.

— Зато еще слышно.

Ровен произнес глухо:

— Вейра. Внесите строку.

Хранительница посмотрела на него.

— Милорд?

— Внесите строку.

Это была первая его победа за ночь.

Маленькая.

Позорная в своей малости.

И все равно Ирсена ухватилась за нее, потому что за стеной были дети.

Вейра взяла документ, села к столу и ровным почерком добавила несколько строк. Потом повернула лист к Ирсене.

«Материнство Ирсены Варр в отношении рожденных ею младенцев не оспаривается до отдельного решения совета».

До отдельного решения.

Даже здесь они оставили себе крючок.

Ирсена хотела потребовать больше. Хотела порвать бумагу. Хотела подняться, идти к двери, искать детей, выцарапать их у любого, кто встанет на пути.

Но тело предало ее раньше, чем муж.

Перед глазами снова пошли темные круги.

Она поняла: сейчас она может либо умереть с гордостью, либо уйти с детьми.

Гордость подождет.

Дети — нет.

— Имена, — сказала она.

Вейра нахмурилась.

— Что?

— Я впишу их имена.

— Они не внесены в родовую книгу.

— В вашу — нет.

Ирсена протянула руку к пустому месту под текстом. Перо дрожало. Чернила собрались тяжелой каплей на кончике и упали на бумагу, расползаясь черным пятном.

Она написала первое имя медленно, выводя каждую букву так, будто прибивала ее к миру.

Эймар.

Сын.

Потом второе.

Саяна.

Дочь.

Ни Таргард.

Ни Варр.

Пока без фамилии.

Но уже не безымянные.

Вейра смотрела на эти имена с такой холодной яростью, что Ирсена почти согрелась.

Потом ниже, там, где требовалась подпись, она написала свое:

Ирсена Варр.

Не Таргард.

Варр.

Если они хотели стереть ее из своего рода, она уйдет с тем именем, которое было у нее до них. И однажды дети узнают: имя матери не слабее драконьего герба.

Перо выпало из пальцев.

Ровен поймал его раньше, чем оно коснулось пола.

Ирсена даже не поблагодарила.

— Принесите детей, — сказала она.

Вейра кивнула лекарю.

Тот исчез за ширмой, потом за боковой дверью.

Каждая секунда была длиннее года.

Ирсена смотрела только туда.

Не на Ровена.

Не на Вейру.

Не на бумагу, где ее жизнь только что сложили в несколько удобных для рода фраз.

Дверь открылась.

Сначала внесли мальчика.

Крошечный сверток в темной ткани. Не в белой, как полагалось наследникам. В темной — дорожной, неприметной, будто его уже готовили к исчезновению.

Повитуха приняла его и, наконец осмелев, поднесла Ирсене.

Когда Ирсена коснулась щеки сына, он перестал плакать.

Просто замолчал.

Не испуганно. Внимательно.

У него были темные ресницы и маленький упрямый рот. На правой ладони, едва заметно, золотилась тонкая искра, похожая на занозу света под кожей.

— Эймар, — прошептала Ирсена.

Мальчик вздохнул.

Потом принесли девочку.

Саяна не спала. Глаза у нее были мутные, новорожденные, еще не умевшие видеть мир, но лицо — сердитое. На виске прилипла темная прядь. Маленькие пальцы сжимались так крепко, будто она уже держала невидимый нож.

Ирсена прижала обоих к себе.

Боль прошила тело, но она не издала ни звука.

Ровен стоял рядом.

Слишком близко, чтобы его можно было не чувствовать.

Слишком далеко, чтобы быть рядом.

— Ирсена, — сказал он.

Она не подняла глаз.

— Не сейчас.

— Я не хотел этого.

Вот тогда она посмотрела на него.

И пожалела.

Лучше бы не смотрела.

Потому что увидела не равнодушие. Не жестокость. Увидела мужчину, который действительно не хотел. Который действительно не понимал, как дошел до этой комнаты, до этой бумаги, до этой женщины с двумя детьми на руках.

Но ее спасало уже не то, чего он хотел.

А то, что он сделал.

И чего не сделал.

— Ты стоял рядом, — сказала Ирсена.

Он будто получил удар.

— Я остановлю совет.

— Ты не остановил руку, которая забрала их первыми.

— Я верну вам имя.

Она усмехнулась, глядя на сына.

— Мое имя у меня есть.

— Детям.

— Детям я дам имя сама, пока ты будешь вспоминать, что должен был сделать в ночь их рождения.

Он побледнел еще сильнее.

Вейра вмешалась:

— Время. До рассвета остается меньше двух часов. Повозка будет ждать у северных ворот.

Ирсена не ответила ей.

Она смотрела на детей.

Эймар лежал тихо, будто слушал мир. Саяна сопела зло и время от времени дергала кулачком. Такие маленькие. Такие живые. Такие опасные для людей, которые боялись потерять власть.

Ирсена поняла: сегодня она не проиграла.

Нет.

Ее выгнали, унизили, лишили статуса, заставили подписать отречение, стерли из книги Таргардов.

Но дети дышали у нее на руках.

А значит, все остальное можно будет вернуть.

Не сегодня.

Не завтра.

Но когда-нибудь.

Ровен наклонился, будто хотел коснуться дочери. Саяна вдруг резко дернулась и закричала.

Маленькое пламя вспыхнуло в чаше у стены.

Не синее.

Не золотое.

Черное с тонким золотым краем.

Все замерли.

Вейра резко обернулась к жаровне. Лекарь выронил металлический зажим. Повитуха зажала рот ладонью.

Ровен смотрел на пламя так, словно впервые увидел правду без печатей и подписей.

Ирсена медленно улыбнулась дочери.

— Тише, моя.

Пламя погасло.

Саяна успокоилась не сразу, но затихла, когда Ирсена прижала ее щекой к себе.

Вейра подошла к жаровне, всмотрелась в мертвые угли и сказала слишком спокойно:

— Этого не было.

Ирсена подняла глаза.

— Конечно.

Вейра повернулась к ней.

И они поняли друг друга.

Одна сделает вид, что ничего не видела, потому что правда разрушит ее порядок слишком рано.

Другая унесет эту правду с собой, потому что детям нужно вырасти.

Северные ворота открыли до рассвета.

Замок Таргардов спал не полностью. За темными окнами двигались тени, но никто не вышел проводить изгнанную жену. Это тоже было частью милосердия: сделать так, будто ее никогда не было.

Ирсену вынесли в крытую повозку. Она настояла, чтобы дети остались у нее на руках, хотя лекарь говорил о слабости, кровопотере и риске. Риск был в том, чтобы выпустить их хоть на мгновение.

Ровен шел рядом до самых ворот.

Без плаща, без стражи, без совета.

Словно только теперь вспомнил, что может быть просто мужчиной.

Поздно.

У повозки он остановился.

Серое предрассветное небо висело над замком, тяжелое, влажное. На башнях не горели приветственные огни. Родовой дракон, высеченный над аркой, смотрел вниз каменными глазами.

— Я найду вас, — сказал Ровен.

Ирсена сидела внутри, укрытая темным одеялом. Дети спали. Эймар у левой руки, Саяна у правой.

— Нет.

— Ирсена.

— Ты не найдешь меня, Ровен. Ты найдешь только тогда, когда я сама больше не смогу скрываться. И если этот день придет, запомни: я буду не ждать тебя. Я буду защищаться.

Он долго молчал.

Потом спросил:

— От меня?

Она посмотрела на него через узкую щель между занавесями повозки.

— От всех вас.

Это было последнее, что она сказала ему в ту ночь.

Кучер тронул поводья. Колеса скрипнули по камню. Северные ворота медленно остались позади.

Ирсена не оглянулась.

Не потому, что была сильной.

Потому что знала: если оглянется, увидит человека, которого когда-то хотела любить, и на миг станет больнее. А у нее больше не было права на лишнюю боль. На руках спали двое детей, которым она только что купила жизнь ценой собственного имени.

Повозка выехала на темную дорогу.

За спиной остался замок, где ее называли женой, пока было удобно, и стерли, когда она стала опасной.

Впереди была неизвестность.

Холод. Чужие земли. Слухи. Охотники. Годы, в которых придется лгать о фамилии, о прошлом, о том, почему у сына иногда светится ладонь, а дочь смотрит на огонь так, будто он должен слушаться.

Ирсена опустила губы к темной макушке Саяны, потом к виску Эймара.

— У вас будут имена, — прошептала она. — Даже если весь их род сделает вид, что вы не родились.

Сын чуть пошевелился во сне.

Дочь сжала крохотный кулак.

На горизонте занимался рассвет.

Не золотой.

Серый, жесткий, без обещаний.

Но Ирсена все равно встретила его с открытыми глазами.

Потому что в эту ночь ее стерли из книги Таргардов.

А она вынесла из их замка будущее, которое однажды заставит эту книгу гореть.