«Готовясь к одному бою, ты готовишь себя к тому, о котором ещё не знаешь».
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.
Два месяца до турнира проходили в Академии, как приходит перед грозой духота, — все это чувствовали, но все делали вид, что заняты обычными занятиями.
Для Сэта обычного больше не было. Дни его разбились на три неравные части, и каждая тянула в свою сторону. По утрам, пока купол ещё держал ночную синь и переходы стояли пустыми, он сходился с Лиссой там, где их не искали, — в верхних ярусах, в залах, оставленных разорёнными кланами. Мёртвые залы были наполнены облупленным камнем, выбитыми голопанелями, рядами потухших конструктов вдоль стен. Холод забрался сюда, кажется, ещё при прежних хозяевах и с тех пор не уходил. Сэт читал такие залы тем внутренним зрением, и всякий раз натыкался на слабый стоялый след чужого Унда в самих стенах — будто сила выгоревшего клана осела в камень и медленно стыла, как остывает зола. В них и учились. Встречались они теперь даже не драться, а готовиться: Лисса вела его по турниру, по тому, чего не вычитать ни в одной книге, потому что турнир был её родовой стихией, кровью Наоке. Днём он проходил обычные занятия, тактику у Чджа, Эволюцию у Синкая, и нёс на себе ту липкую, ставшую привычной заметность со-дана, которого боялись. А по ночам, когда F7 засыпал, он открывал «Завещание» — и уходил туда, к Учителю, в разговор, что с каждым разом давался тяжелее и стоил всё дороже.
Цену он заметил не сразу. Она подобралась так же тихо, как тот холод в мёртвых залах, казалось, едва осознал, а уже продрог насквозь.
— Ты пришёл слишком скоро, — сказал Учитель в одну из ночей, и в древнем усталом голосе, который был голосом самого Сэта и при этом не его, прозвучало что-то похожее на упрёк. — Я говорил — не торопись будить меня без нужды. Ты будишь меня каждую ночь. Тебе кажется, ты берёшь уроки. А ты — тратишь себя.
— Мне нужно успеть к турниру, — сказал Сэт. — Меня сведут с теми, кто меня ненавидит. На арене я не смогу выпустить огонь — объявят чудовищем и уберут уже по закону. Значит, мне нужно научиться драться с огнём внутри так, чтоб никто не видел огня снаружи. Научи.
Голос помолчал, и Сэт ощутил в этом молчании не отказ — раздумье, тяжёлое, как у того, кто взвешивает, не дать ли ученику нож, которым тот порежется.
— Хорошо, — сказал Учитель наконец. — Слушай. На арене ты не зажжёшь явный огонь. Но огонь — это не пламя, ты уже знаешь, пламя лишь то, во что он выходит наружу. Сам же он — твоя сила, ведомая по руслам. А силу, текущую внутри, не видит никто, кроме таких, как ты да твоя мерцающая подруга. Веди огонь не наружу, а вглубь себя — в Унды рук, ног, глаз. Не жги противника. Стань быстрее, тяжелее, яснее самого себя, питая тело изнутри тем, что у других уходит на внешний удар. Они увидят сильного бойца. Не огненосца. Огонь останется твоей тайной, как был всегда.
В уроках Учителя Сэт узнавал то, чего уже коснулся на сверке со-дана, — только теперь разрозненное складывалось в единый работающий механизм, разворачиваясь вширь и вглубь. Он опробовал сразу же. Комната спала вокруг: тонкая полоса дежурного света из-под двери, дыхание спящих за стеной, стылый воздух, в котором пар изо рта был бы виден, будь чуть светлее. Сэт приоткрыл в себе узкую щель, и оттуда заструился огонь — не наружу, а в руку: тонкий, ровный, напитывающий кисть силой чужой, но послушной. Он видел это тем зрением в глубине глаз, — как наполняется русло, как уплотняется и светлеет то место, куда направлен поток. И почувствовал, что мог теперь двигаться быстрее, бить точнее, держать удар дольше. Это было уже не со-дан. Это было выше.
— И ещё запомни, — прибавил Учитель. — Когда поведёшь огонь в глаза — а ты поведёшь, в трудный миг само выйдет, — мир замедлится, как замедлился тогда, в бою с твоей девочкой. Это и есть твой главный козырь на арене, не сила удара, а это! Ты будешь видеть бой раньше, чем он случится, а противник — лишь когда он уже случился. В этой разнице и будет заключаться твоя победа. Только не стоит злоупотреблять этим приёмом. Замедленный мир пьянит. Многие из тех, кто шёл моей дорогой до тебя, остались в нём навсегда — глядели, как красиво течёт чужая сила, и забывали ударить. Видеть — не значит победить. Видение без воли к действию — красивая смерть.
— Я запомню, — сказал Сэт. И спящий в груди, слушавший вместе с ним, шевельнулся, будто соглашаясь, будто сам когда-то едва не остался в том замедленном мире и спасся чудом.
— Вот, — сказал Учитель. — Этого тебе хватит на турнир, и с лихвой. А теперь — плати.
— Плати? — Сэт похолодел.
— Я предупреждал. Я не лекарство. За меня нужно всегда оплатить свою цену. — Голос сделался тише, и в нём прорезалось то, чего Сэт прежде не слышал, — усталая, бесконечная печаль. — Каждый раз, как ты будишь меня, я даю тебе моё — моё умение, мою дорогу. Но моё не приходит просто так. Вместе с умением в тебя входит и то, что я есть. По капле. Ты не замечаешь? Приглядись, наследник. Не к рукам — к памяти.
Сэт пригляделся — и похолодел во второй раз.
Это началось, оказывается, не сегодня — он просто не давал себе заметить, как не давал себе всю жизнь замечать то, чему не было простого объяснения. Среди его собственных воспоминаний — холодных коридоров Дома, латаного экрана, Кувалды, Дрозда — поселились другие. Чужие. Они были смутные, обрывочные, как сны на рассвете, но они были не его, и Сэт знал это так же твёрдо, как знал, что огонь и внутреннее зрение — его.
Всплывало оно само, непрошено. Лицо женщины с тёмными, как у него, волосами, склонённое над колыбелью, — и Сэт помнил, что она умрёт, помнил эту боль так, будто прожил её сам, хотя матери своей не знал и знать не мог. Помнил высокий зал под пятью знамёнами, и пятерых под ними, и чувство, острое, как удар: вот они, моя команда, мой последний шанс, пусть мы и проиграем. Помнил чужой голос: древний, нечеловеческий, ровный, звучавший откуда-то сверху, из-за неба, будто зачитывал приговор, — что-то о правилах, которые не повторятся, и о двери, что в этот раз им не откроется. Помнил, как держал на руках умирающего — друга? брата? — и как решал, страшно, окончательно, не растратить эту смерть впустую: передать что-то дальше, сквозь годы, тому, кто придёт после. И всё это всплывало не картинкой в мыслях, а плотнее — как всплывает своя, прожитая память: с запахом, с болью, с тяжестью чужого тела в руках. Оттого и было страшнее всего.
Этих воспоминаний не было в его голове месяц назад. Они натекли из «Завещания» незаметно, оседая в нём каждой ночью за уроками, слой за слоем. Вот теперь Сэт понял — тихо и страшно, — что значит «наследство входит в тебя, хочешь ты того или нет». В книге хранилось не знание для передачи, а то, что осталось от Учителя, и эти завещание перетекало в Сэта, занимало место, где был приютыш Миккон. С каждым уроком их в одном теле становилось двое.
— Что со мной будет, — спросил Сэт в темноту, и голос у него сел, — если я буду будить тебя дальше?
— То, чего я не хочу, — ответил Учитель, и печаль в его голосе сделалась бездонной. — Вовсе не для того я оставил себя, вложив в эту книгу, чтобы стереть того, кто сможет мною воспользоваться. Я хотел передавать знания, а не брать твоё по праву. Но дар и цена — как две стороны одной монеты, я не умею их разделить, как не сумел тогда. Если берёшь что-то одно, обязательно получаешь второе. — Голос задумался на миг. — Поэтому слушай меня, наследник, как не слушал до этого: бери у меня только то, без чего не выживешь, и не вздумай брать больше. Каждый лишний урок будет оплачен моими воспоминаниями в тебе, которые будут постепенно вытеснять тебя. А ты нужнее, чем я. Ты — живой. Я — лишь слепок, осколок прошлого. Закрой книгу. И открывай её реже, чем хочется. Гораздо реже.
Сэт закрыл «Завещание», руки у него дрожали. Впервые с тех пор, как он коснулся книги, ему не было любопытно и не было страшно за свою силу — ему было страшно за себя самого, за то немногое, что и было им, Сэтом из Дома. За то, что, как оказалось, можно потерять не в бою и не от боли, а тихо, по капле, в обмен на чужую дорогу.
Лисса учила его турниру так, как учат тому, что впитывают с молоком матери. Сходились они в нижнем зале — длинном, гулком, из тех же брошенных: ряд слепых голоокон вдоль одной стены, осевшая пыль по углам, куда годами не ступала нога. Здесь пахло камнем и остывшей электроникой, и голос её уходил под высокий потолок, чтобы вернуться сверху негромким эхом.
— Арена — не подвал и не серый круг, — говорила она, расхаживая по нижнему залу, и в голосе её звенела вся родовая школа Наоке. — Там нельзя делать всё что тебе вздумается, нельзя даже то, что можно показать в честном бою один на один. Там сетка, баллы, судьи, запись боёв. Там побеждает не сильнейший, а тот, кто понял правила раньше прочих и прогнул их под себя, не сломав. Кланы это умеют с пелёнок. Ты — нет. И тебе придётся выучить всё, на что у меня ушли годы, за неделю. Смотри.
— Турниры, Миккон, выигрывают не в бою. — Лисса присела на корточки и ладонью расчистила квадрат в осевшей пыли; палец её пошёл чертить по серому сетку, клетка за клеткой, и пыль вставала валиками по краям линий. — Вот раунды. Между ними ты либо копишь, либо течёшь. — Она ткнула в верхнюю клетку. — Здесь сидит куратор. Смотри не на бой — на его руку: пометка коротким штрихом — засчитал, длинным — пишет замечание. Научись читать это лицо и эту руку раньше, чем табло. — Палец перечеркнул сетку наискось, смазав две клетки разом. — И не давай сопернику дирижировать. Длинный красивый бой обожает толпа. А те, кто считает очки, его не прощают.
Она выпрямилась, отряхивая ладонь о бедро, и Сэт заметил: из тугого кланового узла на её затылке выбилась прядь, косо перечеркнув скулу, — раньше Лисса заправила бы её тем же движением, каким ставят на место сбившийся доспех, не думая. Теперь не заправила. Пустяк, но у Наоке не бывает пустяков в облике, и этот неубранный пустяк был её собственным.
А потом она показала порталы.
— Это наша родовая техника скоростников, — сказала Лисса, и что-то в ней подобралось, как всегда, когда речь заходила о крови Наоке. — Малый портал. Не прыжок сквозь пространство, как у мастеров, — короткий разрыв с перемещением, на пару шагов, не больше. Я только учусь, у меня выходит через раз. Но даже через раз — это значит, что на арене я могу оказаться не там, где ты меня ждёшь.
Она собралась, и Сэт увидел — тем, другим зрением, — как сила её сбежалась не к ногам для рывка, как обычно, а свернулась в тугой узел, на миг, и мир вокруг неё дрогнул, поплыл, как плывёт воздух над раскалённым песком, — и Лисса исчезла, просто исчезла с того места, где стояла, и возникла в двух шагах левее, чуть пошатнувшись, бледная от усилия.
— Вот, — выдохнула она. — Через раз. И каждый раз будто выдираю кусок из себя. Но против того, кто этого не ждёт…
— Я тебя видел, — сказал Сэт тихо.
— Что?
— Я видел тебя. Не глазами — глаза тебя потеряли. А тем, другим. Сила у тебя перед порталом сворачивается в узел, вот тут, — он показал, — на полмгновения, и по этому узлу видно, где ты выйдешь. Не точно. Но направление — да. — Он запнулся. — Я не смогу делать порталы, Лисса. Это ваше, скоростное, у меня нет такой скорости и не будет. Но я могу научиться читать эти техники. Видеть узлы. Быть там, куда выйдет портальщик, раньше него — как я тебя ждал тогда в бою.
Лисса смотрела на него долго, и на бледном после усилия лице её проступило то знакомое, голодное, цепкое.
— Знаешь, кто на турнире лучший портальщик из молодых? — сказала она наконец. — После меня. — Она помолчала. — Никто. Все остальные хуже. А я тебя учу видеть мой узел — то есть учу читать саму себя, лучшую скоростницу. — Кривая усмешка. — Если ты научишься подлавливать меня, Миккон, на турнире тебя никто не поймает подобным перемещением. Я, выходит, готовлю оружие против собственной крови. — Усмешка стала мягче. — И знаешь что? Мне это нравится. Впервые моя родовая школа служит не клану, а тому, кого я выбрала сама.
Лиссе он рассказал — не всё, но больше, чем кому-либо.
Они сидели на краю серого тренировочного круга, в холодном рассвете, у самой воды. Эвала обмелела за лето, обнажив тёмную кромку ила, и под куполом стелился тот белёсый предутренний свет, в котором всё — и вода, и песок, и лицо Лиссы — кажется вылинявшим, тронутым пеплом. Сэт, глядя на воду, рассказывал то, чего не говорил ни Токею, ни Судзу. Рассказал, что книга не просто учит — что в ней кто-то есть, и что этот кто-то, обучая, понемногу занимает в нём место, перетекает внутрь, и что Сэт боится однажды открыть глаза и не найти за ними себя.
Лисса слушала, не перебивая, и лицо её, обычно нейтральное, делалось всё темнее.
— Тогда не открывай её, — сказала она наконец, жёстко. — К чёрту огонь, к чёрту турнир. Я научу тебя драться без него. У меня пятнадцать лет родовой школы, я выжму из тебя со-дана всё, что можно выжать без всякой книги. Лучше ты выйдешь на арену слабее и останешься собой, чем выйдешь сильнее и перестанешь быть тем, ради кого я всё это затеяла.
— Лисса, послушай…
— Нет, это ты послушай. — Она повернулась к нему, и в холодных глазах стоял явно различимый страх, и ещё боль от осознания чего-то, что было внутри неё самой. — Я всю жизнь смотрела, как из меня лепят кого-то другого. Клан брал девочку и год за годом вытеснял из неё всё своё, заменяя родовым, нужным, правильным, пока не осталась бы одна наследница без Лиссы внутри. Я еле вырвалась. Я только-только начала быть собой — здесь, у этой воды, с тобой. — Голос её дрогнул. — И теперь я смотрю, как из тебя тоже вытесняют твою суть — только не клан, а мёртвый огненосец из книги. И это, Миккон, то же самое. То же самое зло, в другом обличье. Не давай ему. Слышишь? Не отдавай себя. Ни клану, ни книге, ни предку, ни даже самой большой силе на свете. Ты дороже силы. Я тебе это уже говорила и повторю, пока не вобьёшь в свою упрямую приютскую голову.
Сэт молчал, и в горле у него стоял тёплый, тугой ком. Она не понимала всего — не знала про команду, про пять знамён, про умирающего на руках, — но она поняла главное, и поняла раньше его самого: что у силы есть цена, и цена эта — он сам.
— Я буду открывать её реже, — сказал он наконец. — Учитель сам велел. Только то, без чего не выжить. — Он помолчал. — А ты выжимай из меня всё, что можно без книги. Договорились?
— Договорились. — Лисса чуть оттаяла и, помедлив, добавила то, ради чего, может, и завела весь разговор: — И вот ещё что. Раз уж мы про цену. Меня вызывают домой. На той неделе. Клан. — Она сказала это ровно, слишком ровно. — Официально — представить жениху, как полагается перед сезоном. На деле — приглядеться, отчего наследница так зачастила пропадать на рассветах. Кто-то донёс. Не знаю кто, но донёс. — Она усмехнулась криво. — Так что у нас, Миккон, не два месяца. У нас, может, одна неделя, пока мне ещё позволяют сюда ходить. Используем её эффективно.
В тот же день Эйро огласил порядок проведения турнира, и Академия загудела.
Академия ждала этого весь год. За одну ночь повсюду вспыхнули голограммы-схемы: висели под куполом в самом небе, светились на стенах переходов, разворачивались в каждом корпусе, стоило войти. Сэт то и дело ловил их краем глаза — холодное синеватое свечение, в котором любой мог отследить сетку боёв, раунды, набранные баллы, разложенную по полочкам статистику лучших. Возле схем теперь толклись постоянно.
Бои шли открыто, на большой арене виртуального Колизея — того самого, о котором приютский мальчик Сэт грезил ночами у латаного экрана. Каждое сражение писалось со всех сторон, объёмной голо-съёмкой, кураторы на возвышении отмечали ход боя, ступени и Пути были перемешаны, и жребий с баллами рано или поздно мог свести любых двоих. Победа давала не только славу — победителя кураторы могли рекомендовать на ускоренный путь в Рыцари, а это годы форы.
И ещё одно Сэт вычитал в правилах турнира, и от этого ему сделалось не по себе — вассалы. Клановому бойцу дозволялось взять на турнир до двух вассалов — младших, должников, тех, кто будет всегда на подхвате: носить воду, ставить лагерь, в бою не участвует, но своим участием бережёт силы лидера между раундами. У всех без исключения клановых были вассалы — у Лиссы двое из младшей ветви Наоке. А у Сэта вассалов не было и быть не могло: бесклановый их не имеет, а на Пути Боли — тем паче. Он выйдет на арену один, без подпорок между боями, против тех, у кого за спиной целая команда поддержки.
Сэт слушал их и поймал себя на новом: правая кисть сама, без него, медленно сжалась и разжалась — словно проверила, на месте ли русло. Привычка завелась с ночных уроков, когда он водил огонь в руку, и теперь рука вспоминала это сама, стоило мыслям уйти к предстоящим боям. Он расправил пальцы и прижал ладонь к колену.
— Несправедливо, — буркнул Лук, разглядывая схему. — У них прислуга, у тебя ничего.
— У него мы, — отрезала Судзу, не поднимая глаз. — Вассалом в бою я ему не буду — мне на ту арену и соваться незачем, я Разум, я могу просчитывать ходы прямо с трибуны. Разобрать сетку, просчитать соперников, их школы, их привычки — это я могу лучше любого вассала. — Она наконец посмотрела на Сэта. — У тебя нет челяди, Миккон. Зато у тебя есть голова Чджа, глаз Наоке и расчёт Хиросэ. Ни у одного кланового такого нет. Они придут с прислугой. Ты придёшь с друзьями. Посмотрим, что окажется крепче.
— А я тебя подлатаю между раундами, — добавил Токей. — Вассалом, не вассалом — плевать, как это назовут. Не дам же я тебе выходить на следующий бой выжатым. — Он повертел дедову бусину. — Только ты это… не геройствуй опять. Один раз уже сходил один в подвал. Хватит с меня.
— Меня тоже в сетку поставили, — пролепетал Лук, белея от одного этого слова. — Всех послушников ставят обязательно, я смотрел. Меня же в первом раунде сложат. На глазах у всех. — Он сглотнул. — Я думал, после того, что ты мне в прошлый раз говорил, я смогу, как ты, — выйти и проиграть стоя. А теперь смотрю на сетку, и опять трясёт.
— И будет трясти, — сказала вдруг Юки из угла, тихо, не поднимая застывшего лица. — Меня всю жизнь трясёт. Это не проходит. — Тёмные её глаза поднялись к Луку. — Просто выходишь с этим вместе. Трясёт — и выходишь. Вот и весь секрет. Я выйду. И ты выйдешь. Мы же из седьмого — те, кто не вписался. Нам не привыкать проигрывать стоя — мы только это всю жизнь и делаем.
Лук посмотрел на неё, и на нескладном его лице медленно проступило что-то, чего там прежде не водилось, — не храбрость, нет, до храбрости ему было далеко, а решимость напуганного, которая дороже всякой храбрости. Он кивнул.
Сэт смотрел на них — на нескладного Лука, на холодную Судзу, на Токея с его бусиной, на тихую Юки, нашедшую для Лука слова, каких не нашёл бы он сам. Он видел их и тем, другим зрением: четыре ровных, негромких течения, ничем не выдающихся, каждое со своей трещинкой, — и всё же плотно сомкнутых вокруг него, как смыкаются пальцы в кулак. Вот она, его опора, его вассалы, его клан — те, кого у приютыша Миккона не могло быть никогда, а теперь было. Не по крови. По выбору. И это, он начинал понимать, оказывалось крепче крови.
Ночью ему опять приснилось чужое, что-то из прошлой жизни.
Он не открывал «Завещание», придерживаясь уговора, — но книга, видно, теперь и не нуждалась, чтоб её открывали: то, что натекло в него, уже жило в нём. И во сне Сэт стоял под пятью знамёнами, в высоком зале, где под сводом гулял холодный сквозняк и тяжёлое полотнище над головой медленно шевелилось, будто дышало. Рядом стояли пятеро — он не видел лиц, только чувствовал каждого, как чувствуют пальцы своей руки: вот этот — быстрый, как ветер, этот — тяжёлый, как гора, этот — холодный и ясный, как чистая мысль учёного, этот — тихоня, что держит остальных, и он сам, пятый, в середине, тот, кто идёт туда, где больнее всего. Его команда. Сверху, откуда-то с неба, спокойный нечеловеческий голос говорил, что правила не повторятся вновь, что нет у них шансов на выигрыш, — и Сэт во сне знал, что это правда, и принимал страшное, окончательное решение: не сдаться, нет, и не победить, победить было нельзя, — а передать. Передать всё, что понял слишком поздно, дальше, через годы, тому, кто придёт после него. Сложить себя в письмо длиной в двести лет и отправить в темноту, не зная, дойдёт ли оно.
Сэт проснулся в холодном поту, в темноте F7, и долго лежал, не понимая, кто он — приютыш Миккон, которому снится чужое, или тот, чьё письмо длиной в двести лет наконец дошло.
Впервые ему пришло в голову, тихо и страшно, что турнир, к которому он готовится, и бой с Джеймсом, которого он ждёт, — может быть, вовсе не тот бой, к которому его на самом деле готовят. Что есть другой, далёкий, масштаб которого невозможно охватить, о котором он пока не знает, — и что вся его жизнь, и Дом, и огонь, и эта книга, и даже, может быть, Лисса, — лишь подготовка к тому бою.
Он отогнал эту мысль — но она не ушла, как не уходило теперь ничего: легла рядом с чужими воспоминаниями, под управляемый огонь, и осталась ждать, и ждать ей, Сэт чувствовал, оставалось всё меньше.