«Там, где мало смотрящих, вещи теряют края. Не верь тому, что видишь в одиночку».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

После сквозных испытаний что-то в укладе Академии сдвинулось — не для всех, для Сэта, — и сдвиг этот он ощутил не одним глобальным изменением, а тысячей мелочей.

На него стали смотреть не так, как прежде, мельком, как смотрят на пустое место, чтобы убедиться, что оно пустое, а пристально, исподтишка, с тем неуютным любопытством, какое достаётся не тем, кого презирают, а тем, кого не сумели разгадать. В столовой соседние столы примолкали, когда он проходил, и клановые, прежде не замечавшие его в упор, теперь нет-нет да провожали его взглядом. И хуже всего была не враждебность — враги хоть понятны, а эта новая, липкая заметность, против которой у Сэта, всю жизнь учившегося прятаться, не нашлось ни единого приёма.

— Привыкай, — сказала Судзу, когда он обмолвился об этом за, ставшим уже своим, столом F7. — Ты сам виноват — спрятанная переменная никому не интересна, а ты на сквозных перестал прятаться и стал переменной, которую все хотят просчитать. — Она перевернула планшет экраном вниз. — Заметность — это цена за то, что тебя наконец увидели. Хотел и того и другого разом? Так не бывает. Либо тебя нет, либо ты есть и за тобой следят. Третьего нет ни в одном уравнении.

— А если я не хотел, чтобы видели?

— Тогда не надо было держать огонь на глазах у всего зала, — обронила она ровно. — Самое заметное, что я наблюдала за этот год. — И, не поднимая глаз, добавила: — Я, к слову, тоже теперь за тобой слежу. Только в отличие от них — с научным интересом, а не с ножом за спиной. Учти разницу.

* * *

По утрам, всё было иначе, там его новая заметность не доставала.

Они по-прежнему сходились до рассвета, сменив, как и условились, час и место осторожности ради. Теперь не каждый день и не всегда в нижнем зале, а иногда на заброшенной верхней площадке у самой кромки купола, где ветер с реки относил звук. Лисса о сквозных испытаниях не заговаривала первой — это было не в её характере, — но Сэт видел, что она знает и помнит, просто держит при себе, как сам он держал свою маску.

— На тебя теперь пялятся, — сказала она однажды, отходя после очередного размена. Это был не вопрос, а наблюдение, сухое, как у Судзу. — Весь курс. Я слышу разговоры в клановом крыле. Раньше тебя не существовало, а теперь о тебе шепчутся за каждым углом. «Тот, что не сломался». «Тот, странный, у которого есть секрет». — Она глянула на него искоса и сказала, что ей точно стало понятно. — Тебе это не нравится.

— Не нравится, — признался Сэт. — Я всю жизнь учился, чтоб меня не замечали, и хорошо это умел, — а теперь разучиваюсь, и не по своей воле.

— А мне всю жизнь не давали спрятаться, — отозвалась Лисса, и в ровном голосе её мелькнула давняя горечь. — Наследница Наоке у всех на виду с трёх лет, каждый шаг на свету, под ровный счёт клана. — Она усмехнулась криво. — Вот и выходит, что тебя прятали, меня выставляли, а маемся мы об одном и том же. Тебя тянет назад в тень, меня — хоть раз постоять там, где не смотрят. Может, поэтому и сходимся тут, до света, где на нас не смотрит никто.

Сэт молчал, потому что она сказала то, чего он сам не сумел бы назвать, а врать или отговариваться при ней не получалось. Это уже были их негласные правила. Серый рассвет вставал за куполом, вода внизу из чёрной делалась оловянной, и в этот час их и вправду не видел никто — только они друг друга, и оттого, может, видели лучше, чем кого-либо в своей жизни.

— Будь осторожен с этой заметностью, Миккон, — сказала Лисса, и голос её снова стянулся в ровную нитку. — Я выросла на свету и знаю, чем он опасен. Когда на тебя смотрят все, обязательно найдётся тот, кто смотрит прицеливаясь. — Она помолчала. — Джеймс не из тех, кто бьёт первым, он из тех, кто ждёт, пока ты вырастешь настолько, чтобы тебя стоило срезать, а ты, кажется, как раз дорастаешь. Поторопись стать сильным. Заметным ты уже стал, так что теперь это гонка на выживание.

* * *

Девушку он впервые увидел на занятии Синкая, через несколько дней после испытаний.

Курс Эволюции у Пути Боли был маленький — Боль малочисленна, на Путь, где рост медленнее всего, шли немногие, — и Сэт давно знал в лицо каждого из своей жалкой горстки: вечно нервного Лука, двух молчаливых братьев с дальней резервации, ещё троих, державшихся особняком. Так что новенькую он заметил сразу, едва вошёл, и заметил не глазами — тем, другим, что включалось само — рядом с привычными течениями чужой силы появилось новое, незнакомое, и оно было странным.

Она сидела с краю, отдельно ото всех, маленькая, худая, с коротко остриженными тёмными волосами и лицом, которое Сэт сперва принял за спокойное, а потом понял, что не спокойное — застывшее, как застывает лицо у того, кто давно научился ничего им не показывать. Он знал это выражение — сам носил такое восемнадцать лет.

— Юки, — представил её Синкай классу тихо, без церемоний. — Переведена с дальней резервации. Путь Боли. Прошу любить и жаловать, хотя впрочем, на нашем Пути это просьба заведомо невыполнимая, так что просто не трогайте. — Усталая, привычная его шутка, на которую никто не засмеялся.

Урок в тот день Синкай вёл о пределах тела — о том, докуда послушник Боли может тянуть свою силу, не сорвавшись, — и под конец, как с ним бывало, ушёл в сторону от учебника, в те тихие свои оговорки, за которые его и считали чудаком.

— Вам говорят, что тело — это предел, — произнёс он, глядя поверх голов, в стену, будто там было написано что-то, видное ему одному. — Дальше тела не шагнёшь, не обживши его, и это правда для тех, кто не пробовал границы на прочность. — Он помолчал. — А кто пробовал преодолеть границы по-настоящему, всем своим естеством, до края, тот однажды замечает — край-то подаётся. Не всегда и не для всех, но подаётся. Тело твёрже мысли, мысль твёрже мира — так нас учат, и так удобно думать. — Усталые глаза его на миг остановились на Сэте и тут же ушли. — А бывает наоборот, бывает, мир оказывается мягче, чем кажется тем, кто не сделал миру ни одного вызова. Запишите, нет, не в тетрадь, просто запомните, когда-нибудь пригодится. — И, спохватившись, вернулся к пределам тела, к тому, что положено, оставив класс в недоумении, а Сэта с ещё одним зерном, легшим рядом с прочими.

Странным в новенькой было вот что — её течение силы то всплывало, то снова пряталось. Сэт смотрел на неё своим особым зрением весь урок и не мог понять — Унды её словно мерцали, проступали ясно и тут же истаивали в туман, делались зыбкими и неверными, будто кто-то держал её энергию не крепко, а сквозь сон. Он никогда такого не видел. У всех — у Лиссы, у Токея, у мастера на испытаниях — оно лежало плотным руслом, а у Юки расплывалось по краям, как отражение, если тронуть воду.

После урока он, сам не зная зачем, задержался. Юки собирала вещи медленно, последней, явно дожидаясь, пока класс схлынет, — старая повадка тех, кто привык выходить, когда никого нет, чтобы не толкаться, не попадаться никому на глаза, не быть. И когда они остались вдвоём, она вдруг подняла на него застывшее лицо и сказала ровно, без вопроса:

— Ты на меня весь урок смотрел. Не глазами.

Сэт замер.

— Не бойся, — продолжала она так же ровно, разглядывая его в упор тёмными, слишком взрослыми для её лица глазами. — Я тоже так умею. Чуть-чуть. У нас на резервации это называли «дурным глазом» и за это били, я всегда думала, что я одна такая порченая. — Тень чего-то прошла по застывшему лицу и тут же ушла. — А ты, выходит, тоже видишь, как течёт. Тогда скажи мне, раз видишь, что со мной не так? Почему оно у меня как будто не до конца сформированное, как недопроявленное. Меня и сюда-то перевели потому, что на резервации не смогли понять, отчего я не расту, все растут, а я стою. Будто меня кто-то сдерживает.

— Не знаю, — сказал он наконец, честно. — Я такого не видел ни у кого: у всех течение плотное, а у тебя мерцает, истаивает по краям. — Он помолчал. — А болит у тебя как? На Пути Боли всё идёт через боль — ты её вообще чувствуешь?

Юки посмотрела на него долго.

— В том и дело, — сказала она тихо. — Не всегда. Иногда как все, а иногда трону горячее или порежусь — и не сразу пойму, моя это рука или нет. Будто меня саму то включают, то выключают. — Застывшее лицо её на миг дрогнуло, и из-под него проступило что-то очень детское, испуганное. — Ты только не говори никому, ладно? А то опять решат, что порченая. Я устала быть порченой. Я просто хочу понять, что со мной.

— Не скажу, — сказал Сэт. И, подумав, прибавил то, чего ему самому когда-то так не хватало услышать: — И ты не порченая. Я тоже всю жизнь думал, что во мне уродство, а недавно мне сказали, что, может, это не уродство вовсе. Я пока не верю до конца — но, может, и про тебя так.

Юки молчала, разглядывая его, будто взвешивала его слова, как монету проверяют на зуб.

— На резервации был один старик, — сказала она наконец, тихо, словно через силу. — Древний совсем. Он говорил странное, будто таких, как я, раньше не выкидывали, не списывали со счетов, а берегли, что недопроявленные, мол, ближе к чему-то, чего остальные не видят. Его за это считали выжившим из ума, и меня заодно. — Она пожала худыми плечами. — Я не верила, ведь кому хочется быть тем, кого опасаются вместо того, чтоб любить. Но ты вот тоже видишь не глазами и не откидываешь эту способность. — Тёмные глаза её на миг блеснули чем-то незастывшим. — Может, старик и не совсем спятил.

— Может, — сказал Сэт и не стал обещать большего, потому что обещать не умел и не любил. — Пойдём. У нас в F7 за столом место есть. Там все… ну, такие, кто не вписался, и никто никого не зовёт порченым.

И Юки, помедлив, пошла за ним — последней из класса, как привыкла, но впервые, кажется, не одна.

* * *

Странности на этом не кончились — напротив, будто новенькая принесла их с собой.

Через день после её появления в учебной симуляции случился сбой. Сэт был там — отрабатывал с Луком связки на тренажёре боя, в той самой дополненной реальности, какой Академия растила послушников, не калеча их по-настоящему, и в какой-то миг, на краю смоделированного поля, там, куда не смотрел никто из бойцов, уловил тем чутьём, помимо глаз, нечто, чего в симуляции быть не могло — течение без источника. Сила, ничья и бесхозная, клубилась у самой кромки поля, где модель делалась реже и беднее, потому что туда никто не глядел, и в этом клубящемся ничьём течении проступали и тут же истаивали смутные формы, не доведённые до конкретики, эфемерные, как недодуманная мысль.

Он застыл, и Лук, не разобравшись, въехал ему локтем под рёбра — симуляция отметила касание, и видение пропало, стоило Сэту перевести взгляд, обычный, глазами, как кромка поля сделалась снова ровной, пустой, штатной.

— Ты чего застрял? — пропыхтел Лук. — Я ж тебя достал, ты должен был уйти. Сэт? Ты белый какой-то.

— Видел? — спросил Сэт не своим голосом. — Там, у края. Туман, формы какие-то.

Лук обернулся, поморгал, пожал плечами:

— Не. Поле как поле. — Он встревожился. — Тебе плохо? После испытаний бывает, перенапрягся, говорят. Может, к Токею, пусть глянет?

К Токею он не пошёл — остался на тренажёре, когда Лук, потоптавшись, ушёл, и сделал то, чего делать не стоило, нарочно отвёл взгляд от центра поля к кромке, где модель делалась реже, и стал смотреть тем местом, что видело течение, долго, не мигая, пока в висках не заломило.

И кромка ответила. Там, где никто не глядел, штатная ровная пустота расходилась, как расходится туман, и из неё проступало то ничьё, бесхозное течение — не злое, не живое, просто неоформленное, как вода, не знающая берега. В нём вспухали и опадали смутные формы, недоведённые ни до чего, не то фигуры, не то тени фигур, рождавшиеся из самого того, что Сэт на них смотрел, и истаивавшие, едва он переводил взгляд. Чем дольше и пристальнее он глядел, тем плотнее они делались, тем ближе к чему-то определённому, а стоило отвлечься, и всё опадало назад, в зыбь.

Это было похоже, Сэт поймал себя на сравнении и сам ему ужаснулся, на то, как лепится фигура под рукой скульптора — пока смотришь и трудишься, она есть, отвернулся — потекла. Только здесь не было ни рук, ни скульптора, здесь был только его взгляд. И на один холодный, ясный миг Сэту показалось, что не машина сыплет глюками у кромки, а что-то другое, что у края, где мало смотрящих, мир и вправду беднеет, теряет края, ждёт, чтобы кто-нибудь досмотрел его до твёрдости. И что он, Сэт, сейчас этим взглядом нечаянно лепит то, чего без него тут не было.

Он отшатнулся, моргнул, и кромка схлопнулась в штатную пустоту.

Обслуга тренажёра, зевая, подтвердила то, что он и так знал — машина старая, у кромки модель «сыплется», ресурс подтягивают с запозданием. «Глюки оборудования, не бери в голову, послушник, тебе ж в центр поля, а не по углам шарить». И Сэт почти поверил — глюки так глюки, машина и впрямь была не первой свежести. Почти. Потому что в том ничьём, бесхозном течении у кромки было ровно то же, что в недопроявленной силе Юки, вещи, которым не хватало смотрящего, теряли края. И ещё потому, что глюк оборудования не делается плотнее оттого, что на него смотришь. А этот — делался.

Он не сложил тогда этих двух наблюдений в одно — не сумел, не было ещё чем складывать, — но оба легли в нём рядом, тихо, где-то в подсознании.

* * *

Вечером в F7 Юки сидела за их щербатым столом — молча, с краю, как привыкла, и Сэт видел, что Токей уже принял её по неписаному закону корпуса, не спрашивая, кто и откуда, поставил перед ней тарелку, придвинул, буркнул что-то насчёт того, что на Пути Боли все свои, и снова занялся склянками. Лук, обрадованный, что в F7 появился кто-то ещё более потерянный, чем он сам, опекал новенькую с неловким усердием. Одна Судзу разглядывала Юки поверх планшета цепко, как разглядывала всё новое.

— У тебя нестабильное течение, — сказала она наконец, без обиняков, как говорила всегда. — Я не вижу его, как Миккон, я считаю по косвенным признакам — по тому, как ты держишь ложку, как реагируешь на свет, на звук. У тебя сбоит обратная связь, то есть, попросту, мир до тебя доходит с перебоями. — Юки сжалась, привычно ожидая «порченой», но Судзу, против обыкновения, не вынесла приговора. — Это переменная, которую я пока не вычислила. — И помедлив добавила. — А я не люблю переменных, которых не знаю. — Снова помолчав, прибавила то, что у неё значило высшую степень приязни: — Так что я тобой займусь. Будешь моей задачей. Радуйся, я задачами не разбрасываюсь.

Юки, не понимая ещё, что её только что приняли, переводила взгляд с одного на другого — с Токея, молча подвинувшего ей хлеб, на Лука, на холодную Судзу, на молчаливого Сэта, — и застывшее лицо её понемногу оттаивало, проступало из-под маски, как проступает из тумана берег, когда наконец есть кому на него смотреть.

— У вас тут всегда так? — спросила она тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, недоверчиво, как спрашивает тот, кому добро всю жизнь доставалось через подвох. — Чтоб вот так. Без платы.

— Тут F7, — отозвался Токей, не отрываясь от тарелки. — Корпус тех, кто не вписался, на двери так и написано, а ниже даже кто-то приписал — «и горды этим». — Он наконец поднял голову, и улыбка у него была усталая и тёплая. — Платы нам точно не нужно. На Пути Помощи плату не берут — мы тем и порчены, что отдаём задаром, а себе не оставляем. Зато, — он подмигнул, — нас за это никто и не трогает, что взять с того, у кого и так всё розданное.

Сэт глянул на друга и впервые подумал о нём не как о соседе и не как о целителе, что латает ему рёбра, а с тихой, неудобной нежностью, ведь Токей поддерживал их всех — Лука, теперь Юки, его самого, — поддерживал постоянно, не считая и не требуя, и было в этом что-то и прекрасное, и тревожное разом, будто он тратил себя по капле туда, откуда не возвращается. Поддержать других умеет, а до себя руки не доходят. Сэт отогнал тревогу — мало ли что лезет в голову на ночь, — но она не ушла совсем.

А сам Сэт сидел и думал о том, что за этот стол, к фрикам, к тем, кто не вписался, прибиваются всё новые потерянные, и что у каждого из них своя странность, которую снаружи зовут порчей. И что, может быть, неспроста седьмой корпус стоит на самой кромке купола, у того края, где, как у кромки тренажёрного поля, вещи теряют определённость. Он не доводил мысль до конца, не умел ещё, — но впервые ему пришло в голову, что F7 не свалка невписавшихся, как считала вся Академия и как поначалу считал он сам, а что-то другое, что их собрали здесь, у края, не случайно.

Поздно ночью, уже засыпая, он услышал под потолком ровный голос Эйро — не общее объявление, а тихое, адресное, какие ИИ давал редко:

«Послушник Миккон. По итогам сквозных испытаний и решению куратора Чджа Мина вам надлежит явиться на дополнительную аттестацию по Пути Боли. Через семь дней. Зал у воды».

Сэт сел на койке — аттестация по Пути Боли — та самая проверка кю, что сверяет ступень тестом и ритуалом, после которой кю мог сдвинуться. Семь дней. Зал у воды — тот самый дряхлый нижний зал, где он каждое утро встречал Лиссу.

Он лёг обратно и долго смотрел в темноту. Где-то под грудиной тлело тёмное, дожидаясь своего часа. У кромки тренажёрного поля клубилось свободное течение, теряя края, за щербатым столом F7 оттаивала недопроявленная девочка. А через семь дней его, приютского пятого кю, впервые за всё время позовут не прятаться и не выходить дураком на чужой Путь, а показать, чего он стоит на своём, и от этой мысли Сэту было страшно и нетерпеливо разом, как бывало теперь всё чаще с тех пор, как он перестал быть пустым местом и стал переменной, которую все хотят досчитать.