Я отступаю, зажимая уши, но места мало и податься некуда. Сердце стучит уже где-то в глотке. Неправда! Это все галлюцинация, сон!

– Стойте здесь, – говорит мне Флетчер, выставив вперед руки. Бросает взгляд на мой пустой бокал. – И не пейте больше.

Качаю головой. Она кажется слишком тяжелой на слабенькой шее.

– Одна я тут ни за что не останусь. Я пойду с тобой!

Он терпеливо вздыхает:

– Ну хорошо, хорошо, но… – Флетчер смотрит по сторонам и понижает голос: – Нам нужно задать пару вопросов Хайлендеру, поэтому говорить буду я. С такими, как он, я имею дело каждый день.

Выходя из капсулы, я оборачиваюсь. Может, существо по-прежнему наблюдает за нами? Откуда оно взялось? Я готовлюсь снова увидеть эти горящие глаза, однако в ночи проступают лишь очертания деревьев и валунов, и поземка кружится, словно злое лассо, стремясь поймать землю в петлю.

– …На самом деле традиция уходит корнями в глубокое прошлое. По-моему, самым древним лыжам, найденным на территории Финляндии, больше пяти тысяч лет.

Хенрик, пригнув голову, стоит в дверях обсерватории по соседству с нашей и болтает с гостями.

Флетчер решительно подходит к нему:

– Господин Хайлендер!

– А, это вы, мистер Рен, – отвечает тот, обернувшись. – Чем могу?

– Нам нужно поговорить.

В этот момент Хенрик замечает меня. После того разговора за ужином мы с ним еще не встречались лицом к лицу. Я тогда старалась держать себя в руках, но все же он меня выбесил своими издевками. Я прекрасно видела, чего он добивается: дает мне понять, что я здесь чужая, что мы из разных миров. Недаром же он расспрашивал в том дотошном дневнике о пламени, которое меня закалило. Я тогда не стала вдаваться в подробности – у местного персонала и так уже хватало пищи для сплетен, – однако написала о Вила-Сомбра, этой изрешеченной пулями адской яме. О смраде и нищете, о наркодилерах на каждом углу. О мужчинах, что следили за мной, скрываясь в тени.

Хенрик Хайлендер ни малейшего понятия не имеет о настоящих страданиях. Он богатый белый мужчина, у него сотни работников и привилегий столько, что лезут из ушей. Он считает себя выше закона. Я все это знаю, потому что сегодня покопалась в интернете и выяснила: в новостях он фигурирует по самым разным причинам, но чаще всего упоминается в связи с испытаниями косметических продуктов на животных. Помню эти кричащие заголовки. «ШВЕДСКИЙ МАГНАТ ОТРИЦАЕТ СВОЮ ПРИЧАСТНОСТЬ К ИЗДЕВАТЕЛЬСТВАМ НАД ЖИВОТНЫМИ». «УЖАСЫ ЛАБОРАТОРИИ „À VOUS“: НЕ ДЛЯ СЛАБОНЕРВНЫХ…»

Заявления Хенрика о собственной невиновности звучат неубедительно. Возможно, он и в самом деле жестоко обходился с животными, ставил на них опыты. А если то существо в лесу – жертва его экспериментов? Оно выглядит так, будто над ним кто-то поработал: переломал ему кости и придал конечностям иную форму.

Я не усну сегодня, зная, что оно бродит где-то поблизости.

– Да-да, секунду. – Хенрик снова поворачивается к гостям, сидящим в капсуле. – Бет, Джеймс, прошу меня простить. Поговорим в другой раз. Мне бы очень хотелось услышать о…

Флетчер громко кашляет, и Хенрик склоняет голову, признавая поражение. Он подзывает официанта, чтобы тот подлил британцам шипучки, а затем дружески кладет руку на плечо Рена:

– Хочу угостить вас бренди.

Тот отстраняется.

– Но сначала послушайте. Я… то есть мы с Джорди только что видели снаружи какое-то странное существо. Думаю, стоит послать туда кого-нибудь.

Хенрик секунду обдумывает эти слова. Вид у него такой, будто он услышал что-то забавное.

– Сомневаюсь, что в такую ночь кто-то будет бродить вокруг гостиницы. Вы видели, какая там погода? Надвигается снежная буря.

С тех пор как я сюда приехала, со мной творится сплошная дичь: кто-то нацарапал послание на зеркале, вывесил на всеобщее обозрение мое личное письмо, рассыпал ногти по кровати. А теперь еще в лесу появился зверь. Может ли быть, чтобы Хенрик Хайлендер ни сном ни духом не знал, что в гостинице творятся такие дела?

– Давайте присядем и выпьем, – продолжает он, поглядывая то на меня, то на Флетчера. – Сегодня в моем шкафчике припасено кое-что особенное.

Ловко, как фокусник, отвлекающий зрителей, Хайлендер уводит нас к бару, где мы садимся на высокие табуреты. Бармен кладет перед каждым черную салфетку, а на нее ставит бокал на высокой ножке. Затем открывает запертый на ключ шкафчик и достает бутылку, формой напоминающую осколок льда.

– А теперь, – говорит Хенрик, усаживаясь между нами, – «Камю Кюве 4.160»! В мире и восьмисот бутылок не наберется. Такое мы подаем только избранным гостям.

Бармен наполняет наши бокалы янтарной жидкостью.

– Вы пили его в «Элизиуме» в декабре две тысячи девятнадцатого, после того как акции «Смол-ток» начали продаваться на бирже, – говорит Хайлендер, обращаясь к Флетчеру.

Я молчу. Ни за что на свете я бы не удостоилась такого приема, если бы пришла сюда одна.

– Да, верно, – соглашается Рен.

Они легонько чокаются бокалами.

– Понравилось вам северное сияние? – как ни в чем не бывало спрашивает Хайлендер, медленно вращая коньяк в бокале. – Хорошо, что мы все-таки успели на него взглянуть.

– Да…

Флетчера, кажется, сбила с толку эта лисья изворотливость; надо мне брать инициативу в свои руки.

– …оно великолепно. Я видел его несколько раз, но… впечатления не теряют яркости.

– Говорят, надвигается такая буря, какой уже много лет здесь не было, – размышляет Хенрик, глядя сквозь купол. – Иногда дороги так заносит, что отсюда по нескольку дней не выехать.

Ветер бьет в стекло, с шуршанием швыряя на него тучи снега.

Я начинаю злиться. Сколько можно тянуть? Флетчера совсем усыпила трепотня этого великосветского придурка.

– Вы серьезно? – Хлопаю ладонью по барной стойке, чувствуя, что начинаю трезветь. – Решили, что прокатит?

Хайлендер поворачивается ко мне с улыбкой на губах:

– Мисс Сантьяго, как вам «Камю»? Это, конечно, не коктейль «Порнозвезда», но рансио[19] исключительное.

Рансио. Выдумают же!

Залпом выпиваю коньяк.

– В гостинице явно что-то происходит! – говорю, морщась.

Это его рансио – исключительная гадость.

– Верно, – соглашается Хенрик с победным видом. – Революция в сфере гостеприимства.

– Нет! – ставлю бокал на стойку. – Происходит что-то неправильное.

Он на долю секунды теряется, будто его застали врасплох.

– Ах да! Сбои в программе. Тут не о чем беспокоиться: обычные проблемы с обла…

– Проблемы с облаком данных, да. Мы уже слышали.

Наконец-то Флетчер тоже вышел на ринг. Он собирается с духом и продолжает:

– Не хочу повторяться, Хенрик, но то, что мы видели в лесу, выглядело… нехорошо. Неестественно.

Хенрик медленно поглаживает свою щетину, словно обдумывая идеальный ответ.

– Если вы и правда видели животное, что, как я уже говорил, в такую ночь маловероятно, повода для паники все равно нет. Мы окружены дикой природой. Животные повсюду.

– Вы меня не слушали, – цежу я сквозь зубы. – Это было не просто животное. Оно… изуродовано, все искалечено. С ободранной шерстью, глаза светятся красным. На морде сквозь кожу видно череп. Наверняка другие гости тоже его заметили. Оно стояло вон там, возле деревьев, на виду.

– Ах вот оно что! Понимаю.

Хенрик соединяет пальцы домиком, а мы в недоумении смотрим на него.

– Ваc, друзья мои, навестил Хийден Хирви. Демонический лось.

Взгляд Флетчера мрачнеет.

– Кто, простите?

– Проклятое создание, сотворенное гоблинами из всего, что есть в лесу. Как говорят руны, его рога – это голые ивовые ветви, а жилы – увядшая трава.

Он поглядывает то на меня, то на Флетчера, наслаждаясь драматическим эффектом.

– Финская легенда гласит, что Хийден Хирви был послан гоблинами, чтобы сеять хаос и заманивать незадачливых охотников во тьму подземного мира.

Пристально смотрю на него:

– Вы серьезно?

– Я всегда серьезен, мисс Сантьяго. Это моя визитная карточка. – Он улыбается одними глазами. – Но нет. Скорее всего, вы видели оленя, потрепанного росомахой. К сожалению, такое случается.

– А как вы объясните красные глаза?

Он несколько раз моргает, будто перезагружается.

– Тапетум люцидум.

– Что?

– У всех ночных животных за сетчаткой глаза есть слой ткани, отражающей свет. – Он постукивает пальцем по виску. – Крошечное зеркало, которое улучшает их зрение при слабом освещении. В темноте этот слой может светиться разными цветами, в зависимости от вида животного. У лосей цвет красный, если мне не изменяет память.

– Вы говорили об олене, – напоминает Флетчер.

– Это мог быть и олень, и лось. Или медведь. Они тоже водятся в Лапландии. Вы могли видеть медведя, больного лишаем, – в таких случаях мех редеет и выглядит… неестественно, – добавляет Хайлендер, повторяя слова Флетчера. – Зрелище очень неприятное.

Я опускаю ногу на пол, готовясь встать с высокого стула.

– Хватит.

– Друзья, прошу вас. Это уединенное место в сотнях миль от цивилизации. – Хенрик понижает голос, приглашая нас наклониться поближе. – Лапландцы не такие, как мы. Они не привыкли к большим городам, современному искусству и вечерам в театре оперы и балета, они не играют на бирже. Они верят во всякие странные вещи о лесе и животных, которые там живут. Однако это фольклор, только и всего. Не принимайте всерьез.

Сжимаю кулаки, кипя от злости:

– Чушь собачья!..

Хенрик в шоке пучит глаза.

– …Вы нас троллите?

Секунд пять или даже десять он молча смотрит на меня, а затем поворачивается к Флетчеру и говорит, подняв бокал:

– Пить женщины не умеют. Вам не кажется?

– Издеваетесь? – говорю ему в спину.

– Нет, мисс Сантьяго, – отвечает он, не оборачиваясь.

– Тогда повторите. Мне кажется, я вас не поняла.

Он разворачивается ко мне лицом.

– Я, вообще-то, обращался к мистеру Рену, а сказал я ему, что женщины не умеют пить.

Свободная рука Хайлендера сжимается в кулак, будто он готовится врезать мне.

Я нервно смеюсь, не веря своим глазам:

– Это просто бред какой-то.

Беру бутылку и наливаю свой бокал до краев.

– Что вы скрываете, Хайлендер?

Он спокойно забирает бутылку, ставит ее на барную стойку, а затем вонзает в меня тяжелый, ледяной взгляд.

– Мы все скрываем что-то, Джорди. Просто у некоторых это получается лучше, чем у других.

– Бет, стой! Вернись!.. – восклицает мужской голос.

В нашу сторону спешат британцы с бокалами шампанского в руках. Первой идет девушка, следом тащится ее муж – тот самый парень, с которым я познакомилась за ужином, а сегодня утром встретилась в бассейне. Волосы девушки растрепались, глаза покраснели. С ней что-то не так, но я не могу понять, что именно.

Она гневно указывает пальцем на Флетчера:

– Вы! Я знаю, кто вы такой! И знаю, что вы тут делаете!