Лепет Элис остался где-то позади, за спиной. Я неслась вниз по широкой парадной лестнице, обжигая босые ступени о холодный мрамор. Сердце стучало где-то в горле, отдаваясь глухим эхом в ушах.

И вот я в вестибюле — высоком, холодном, полном безмолвных портретов предков. Огромные дубовые двери были распахнуты настежь. С крыльца доносилось нетерпеливое фырканье коня и глухой топот копыт о брусчатку.

Я выбежала на солнце.

Отец уже был в седле. «Громовой» под ним, вороной исполин, нервно перебирал ногами, и я, затаив дыхание, тут же поймала едва уловимую хромоту на левую переднюю. Конь чуть припадал, почти незаметно. Но мое сердце, натренированное годами чужого опыта на мелочах и подвохах, сжалось в ледяной ком.

Граф Грейстоун, в бархатном камзоле и дорожном плаще, выглядел как грозная гравюра: прямой, властный, с лицом, высеченным из гранита. Его взгляд, скользнув по моей фигуре в ночной одежде и пеньюаре, выразил лишь презрительное недоумение.

— Ариана? — его голос прозвучал как удар хлыста по тишине утра. — В таком виде? У тебя сегодня важный день, а не детские игры. Тебе уже не по статусу выскакивать на улицу в таком виде.

Марк, тот самый конюх, бледный как полотно, стоял у стремени, не смел поднять глаз. Страх витал вокруг него почти осязаемо.

Мозг лихорадочно искал выход. Просто крикнуть: «Конь хромает!»? Отец, с его гордыней, скорее всего, приказал бы заменить «Громового», а Марка выпороть за сокрытие — это был бы прямой путь к ненависти, к еще одному сломанному судьбой человеку в моем послужном списке.

Нужно было иначе. Отвлечь. Изменить маршрут событий кардинально.

— Отец, — выдохнула я, делая шаг вперед. Голос дрожал, но не от страха перед ним, а от адреналина и спешки. — Я… я прошу вас. Возьмите меня с собой.

В воздухе повисло ошеломленное молчание. Даже «Громовой» на секунду замер. Марк украдкой поднял на меня взгляд, полный немого ужаса.

— С тобой? — отец медленно, словно не веря своим ушам, повторил. Его брови поползли вверх. — Ты совсем спятила, девочка? Сегодня твое восемнадцатилетие. Вечером бал. Принц будет здесь. Ты должна быть здесь, готовиться, сиять, а не тащиться по пыльной дороге в столицу!

— Но мы же вернемся к вечеру! — возразила я, цепляясь за эту мысль как утопающий за соломинку. Внутри все кричало, что это безумие. Но это было единственное, что пришло в голову. — Вы сами говорили, что аудиенция у короля — дело нескольких часов. Я… я хочу быть рядом. Хочу увидеть, как вы ведете дела. Я наследница Грейстоуна, — добавила я, вкладывая в эти слова не привычную высокомерную интонацию, а отчаянную серьезность. — Мне пора учиться. Не из книг. А из жизни.

Он смотрел на меня долгим, испытующим взглядом. В его глазах мелькали разные эмоции: раздражение, недоумение, и... слабый, едва уловимый проблеск чего-то, что могло бы быть удивлением или даже смутным подобием одобрения. Он привык к моим капризам, к требованию внимания, но не к такому — странному, почти взрослому желанию разделить с ним обязанности.

Потом уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку.

— Ты хочешь ехать со мной? Сейчас? — Он бросил взгляд на мой пеньюар и босые ноги. — В этом?

— Я соберусь за пятнадцать минут, — выпалила я, не отводя глаз.

Он громко рассмеялся — коротко, сухо, без тени веселья.

— Пятнадцать минут? Ариана, ты никогда не собиралась меньше часа даже на утреннюю прогулку. Ты теряешь счет времени в своих нарядах и прическах.

— Дайте мне шанс, — прошептала я. — Пожалуйста. Если я опоздаю хоть на минуту — я останусь. И не буду больше надоедать.

Он покачал головой, все еще с той же усмешкой, но в его взгляде появился азарт, вызов.

— Хорошо. Пятнадцать минут. С этой секунды. — Он бросил взгляд на большие солнечные часы в центре двора. — Но я не буду ждать тебя верхом. Гарет! — крикнул он старому конюху, который появился из тени конюшен. — Запряги открытый экипаж. «Дочери» графа Грейстоун будет удобнее ехать в карете.

В его голосе звучала насмешка. Он был абсолютно уверен, что я не успею. Что это просто очередная причуда, которая рассосется сама собой, когда я осознаю невозможность задачи.

Но для нынешней меня пятнадцать минут было вполне приличным отрезком времени, чтобы, собраться. Пока экипаж будут запрягать, а я буду «собираться», отец не сядет на хромого «Громового». Он будет ждать, пусть и с насмешкой, но будет стоять здесь, на твердой земле, а не нестись к обрыву.

— Спасибо, отец! — бросила я через плечо и, подхватив подол пеньюара, бросилась обратно в дом.

Пятнадцать минут. Пятнадцать минут, чтобы не только одеться, но и развернуть судьбу в другую сторону.

Я влетела в свою комнату как вихрь, и Элис, с испуганно округлившимися глазами, стояла прямо перед дверью, будто не решаясь войти.

— Элис! Четырнадцать минут! — выпалила я, срывая с себя пеньюар. — Платье дорожное, самое простое. И косу. Только косу, ничего больше!

Мозг ее, видимо, на секунду отказал, обработав столь невероятный приказ. Но затем, гонимая тем же животным страхом, что читался в моих глазах, она метнулась в гардеробную.

Я рванула шнуровку на ночной сорочке. Тонкая ткань разорвалась у горловины с неприличным звуком. Мне было все равно. Я сбросила ее с себя, стоя посреди комнаты в одних кружевных панталонах, и тут же на меня, словно с неба, свалилась грубая, но прочная ткань — темно-зеленое дорожное платье из плотного льна, без лишних оборок, с глухим воротом и длинными рукавами.

— Шнуруйте! — приказала я, повернувшись к ней спиной.

Ее тонкие, дрожащие пальцы заскользили по моей спине, стягивая шнуровку так быстро, что я едва могла дышать. Я сама натягивала чулки, не глядя, почти порвав один, и запихивала ноги в простые, удобные ботинки на низком каблуке.

— Волосы! — я рухнула на табурет перед туалетным столиком.

Элис схватила щетку. Обычно это был долгий, почти ритуальный процесс — расчесывание каждой прядки. Сейчас она провела щеткой по моим спутанным от бега волосам несколько раз, с силой разглаживая непослушные пряди, и тут же, ловко и быстро, заплела одну толстую, не очень ровную косу. Не было времени смачивать гребешок в розовой воде, чтобы уложить непослушные вихры. Не было времени искать ленту. Она сорвала со спинки стула простой кожаный шнурок, которым подвязывали занавески, и туго завязала им конец косы.

— Готово, миледи, — выдохнула она, отскакивая назад, как ошпаренная. На ее лице был написан ужас от содеянного кощунства — так собрать наследницу Грейстоун.

Я мельком глянула в зеркало. Лицо бледное, глаза огромные, полные паники. Коса лежала немного криво, из нее уже выбивалось несколько мелких прядей. Я выглядела не как знатная дама, а как перепуганная девчонка, собранная наскоро. И это было идеально.

— Четырнадцать минут! — сказала я себе и бросилась к двери.

Я выбежала во двор ровно в ту секунду, когда тень от гномона на солнечных часах сдвинулась на едва заметную черточку. Отец стоял, опершись на трость, рядом с уже запряженным открытым экипажем — легким, на рессорах, с кучером на облучке. «Громового» уже увели. Отец увидел меня, и его брови медленно поползли вверх, исчезнув под линией шляпы. На его лице застыло чистейшее, неподдельное изумление.

— Неужели, — произнес он медленно, снова окидывая меня взглядом с головы до ног, — ты так хочешь в столицу?

Я не стала ничего говорить. Просто кивнула, переводя дыхание. Слова могли выдать дрожь в голосе. Этот кивок, твердый и короткий, казался, впечатлил его больше любых оправданий.

Он что-то хмыкнул, не то одобрительно, не то все еще с насмешкой, и жестом показал на подножку экипажа. Молодой кучер, тот самый Марк (видимо, в наказание или для перестраховки его поставили править лошадьми), спрыгнул с облучка, чтобы помочь мне подняться. Его лицо все еще было бледным, пальцы дрожали, когда он подал мне руку.

В ту секунду, когда моя рука легла на его ладонь, я наклонилась чуть ближе и прошептала так тихо, что услышать мог только он:

— «Громовой» хромает на левую переднюю. Скажи Гарету, чтобы осмотрел. И вызови ветеринара. Сейчас же. Ни слова отцу.

Его глаза расширились до предела, в них мелькнул не просто страх, а паника, смешанная с непониманием. Он кивнул, резко, почти судорожно, и отшатнулся, как от огня.

Отец, уже усаживаясь в экипаж напротив меня, заметил этот короткий шепот. Его взгляд, острый как бритва, скользнул с моего лица на отпрянувшего кучера, затем снова на меня. Но он ничего не сказал. Только уголок его рта снова дрогнул в той самой неуловимой, загадочной усмешке. Усмешке человека, который заметил что-то странное, но решил пока не вникать.

Марк вскочил на облучок, щелкнул вожжами, и экипаж тронулся, мягко покачиваясь на рессорах. Мы выехали за ворота поместья, оставив позади алебастровый фасад Грейстоуна и бледное, испуганное лицо Элис на пороге.

Пыльная дорога поплыла навстречу. Отец откинулся на спинку сиденья, его взгляд был устремлен вперед, на убегающую вдаль ленту пути. Но я чувствовала, что его внимание все еще приковано ко мне. К этой новой, непонятной версии своей дочери, которая мчится с ним в столицу с растрепанной косой и неясным блеском во взгляде.

Сердце все еще бешено колотилось, но теперь в его ритме была не только паника. Было острое, леденящее облегчение. Он был здесь, в безопасном экипаже, а не на спине хромого скакуна. Каменный мост с его крутым спуском мы проедем уже вместе, на надежных колесах.

Первый шаг был сделан. Первая тень будущего развеяна. Но дорога в столицу была долгой. И я не знала, какие еще сюрпризы готовил мне этот день — день, который должен был стать последним в моей прошлой жизни. И первым в новой, в которой я не монстр.

Путь в столицу пролегал через живописные холмы и долины, но я почти не замечала пейзажей. Каждый нерв был натянут как струна. Я сидела напротив отца, пытаясь придать своему лицу выражение если не спокойствия, то хотя бы сосредоточенности, а не панической бдительности.

Молчание между нами было непривычным. Обычно наши редкие поездки вместе сопровождались моими капризными требованиями или его холодными, отрывистыми наставлениями. Теперь же тишина висела плотной, неловкой завесой. Он изучал меня, а я пыталась не выдать внутреннюю дрожь.

— Почему король вызвал тебя именно сегодня? — наконец спросила я, нарушая тишину. Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — В день моего рождения? Это же не случайно.

Отец оторвал взгляд от мелькающих полей и медленно перевел его на меня.

— Ты начинаешь мыслить категориями политики, а не календаря праздников, — заметил он, и в его голосе прозвучало нечто отдаленно похожее на одобрение. — Нет, не случайно. У Его Величества на все есть свои резоны. Сегодня он, вероятно, желает сказать мне нечто важное. Официально. Возможно, — он сделал небольшую паузу, и в его глазах мелькнула все та же неразгаданная усмешка, — даже хорошо, что ты здесь.

Мое сердце екнуло. «Важное». В устах такого человека, как мой отец, это слово всегда означало либо власть, либо деньги. Чаще и то, и другое.

— Почему хорошо? — спросила я, стараясь, чтобы в голосе звучало лишь простое любопытство наследницы.

Он посмотрел на меня прямо, и на сей раз в его взгляде не было насмешки. Была холодная, расчетливая уверенность.

— Потому что, Ариана, я почти уверен, что разговор пойдет о твоем замужестве. С принцем Казимиром.

Я почувствовала, как внутри все на мгновение замирает. Я знала, что бал посвящен не только моему совершеннолетию, что принц — желанный гость не просто так. Но услышать это напрямую, так буднично-уверенно… В моей прошлой жизни это известие вызвало бы лишь злорадное предвкушение: еще одна ступень к абсолютной власти. Теперь же оно упало в душу тяжелым, холодным камнем.

Мои брови сами собой поползли вверх в удивлении, которое я не стала скрывать. Но я промолчала. Сказать отцу сейчас, что я не хочу этого брака? Это было бы верхом глупости.

— Замужество? — наконец выдавила я из себя, давая ему понять, что я просто осмысливаю новость. — Но… мы с принцем едва знакомы. Разве не принято объявлять о помолвках после нескольких месяцев ухаживаний, балов, чтобы дать время…

— Время? — он перебил меня, и в его голосе зазвучала привычная мне сухая логика. — Королевским особам время отмеряют иначе. Этот бал и есть начало официальных «ухаживаний». А помолвка, если все пойдет по плану, может быть объявлена уже к концу сезона. Казимиру двадцать пять. Трононаследнику нужна жена. Ты — лучшая партия в королевстве по крови, состоянию и, будем откровенны, — он окинул меня оценивающим взглядом, — по внешним данным, когда ты не напоминаешь перепуганного зайца с растрепанной косой.

Его слова были резки, но не злы. Это был просто констатация фактов из его мира.

Мое «не хочу» здесь было тщетным писком.

— Я полагала, у него есть выбор, — осторожно заметила я, глядя в окно на проплывающие мимо сосны. — Среди дочерей герцогов, по крайней мере.

— Выбор? — отец коротко хмыкнул. — Есть выбор, а есть государственная необходимость. Твой дед спас жизнь отцу нынешнего короля. Наши земли — самые богатые и спокойные в королевстве. Наш дом верен трону, но... достаточно независим. Этот брак скрепит союз раз и навсегда. Для Казимира это разумный шаг.

Для нас — возвышение. Для тебя... — он запнулся, впервые за весь разговор подбирая слова, касающиеся лично меня, — для тебя это шанс обрести положение, о котором другие девушки могут только мечтать.

Он говорил о положении, о шансе. Ни слова о чувствах, о взаимной симпатии. Этого и не должно было быть. Но внутри меня все сжималось в тугой, болезненный узел.

Воспоминания-тени подсказывали: Казимир был человеком умным, не лишенным иронии и, как ни странно, определенного понятия о личном выборе. Он не был жестоким тираном. Он был... практиком. Как и я теперь. С ним можно было договориться. Или, по крайней мере, попытаться. Но для этого нужна была возможность поговорить с ним наедине, не как с женихом, навязанным волей отцов, а как с человеком.

— Принц Казимир, — наконец произнесла я нейтрально, глядя на свои руки, сложенные на коленях. — Это большая честь для нашего дома.

Отец слегка кивнул, удовлетворенный моей реакцией. Вернее, отсутствием истерики или дурацких восторгов.

— Именно так. Большая честь и большая ответственность. Ты будешь не просто графиней Грейстоун. Ты станешь частью королевской семьи. Твое поведение, твои слова — все это будет иметь вес. — Он помолчал, и его голос стал чуть мягче, что было для него редкостью. — Ты сегодня… удивила меня, Ариана. Этот порыв, эта спешка. Если в тебе действительно просыпается осознание своего долга, а не просто каприз — это хорошо. Тебе это понадобится.

Его слова были похвалой, самой скупой, на какую он был способен. И они жгли меня изнутри стыдом. Не было здесь никакого «долга». Был животный страх и отчаянная попытка все исправить.

— Я понимаю, отец, — тихо сказала я. А затем, собравшись с духом, добавила, глядя ему прямо в глаза: — Если… если разговор с королем действительно пойдет об этом. Было бы правильно… чтобы я могла хоть немного пообщаться с принцем до каких-либо официальных заявлений. Не на балу, среди сотни глаз. А… чтобы составить собственное мнение. И чтобы он составил о мне мнение не только по сплетням и портретам.

Отец удивленно приподнял бровь. Такая просьба была неслыханной. Но в ней был холодный, практический смысл, который он не мог не оценить.

— Составить мнение? — переспросил он. — Ты думаешь, его мнение что-то изменит?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но если мне предстоит стать его женой, лучше начать без взаимного недоверия или недоразумений. Даже если это всего лишь видимость выбора. Это… разумно.

Он долго смотрел на меня, и в его взгляде боролись раздражение и зарождающееся уважение. Новая, странная Ариана, которая говорила о разуме и политике, а не о платьях и внимании.

— Король решает, как и когда будут происходить встречи, — наконец сказал он, что уже не было прямым отказом. — Но твою просьбу… я учту. Если представится возможность.

— Спасибо, — прошептала я, и в этом слове была искренняя благодарность не столько за уступку, сколько за то, что он вообще ее рассмотрел.

Экипаж мягко покачивался, солнце поднималось выше, разгоняя утреннюю прохладу. Я смотрела на его суровый, словно высеченный из камня профиль, и думала о том, как причудливо переплелись наши судьбы. Он ехал заключать выгодную сделку о моем будущем, даже не подозревая, что его собственная жизнь только что висела на волоске. А я, его дочь-монстр, получившая шанс, сидела рядом, спасая его и одновременно выстраивая тонкую, хрупкую стратегию для разговора с принцем, который мог стать либо моей клеткой, либо… моим неожиданным союзником в этой новой, непредсказуемой жизни.

Дорога в столицу казалась бесконечной, но теперь у меня была не только паника, но и крошечная, едва различимая цель. Не сорвать помолвку криком. Договориться. Как практик с практиком.