Эмбер

Колокольчик над дверью звякнул, когда очередной посетитель вышел в прохладное октябрьское утро, оставив за собой тонкий шлейф корицы и запаха бумаги, будто впитавшейся в стены.

Я облокотилась на прилавок, на миг закрыв глаза и вдыхая этот аромат. Мой книжный магазин все еще казался чем-то нереальным, даже спустя год после открытия. Полки, аккуратно заполненные тщательно отобранными романами, свечи, мерцающие на маленьких столиках, и мягкое потрескивание старого проигрывателя в углу. Это была мечта, о которой я шептала себе когда-то, пока жизнь еще шла по плану.

А потом — перестала.

Я крепче обхватила ладонями кружку с чаем, позволяя теплу вернуть мне ощущение реальности. Если задержаться в мыслях о том хаосе, что оставила после себя моя прошлая любовь — о десяти потерянных годах и пустоте, которая пришла им на смену, — я утону. Так что я цепляюсь за это. За дом бабушки. За магазин внизу. За старую квартиру наверху, которая скрипит при каждом шаге, но обнимает теплом каждую ночь. Этот маленький городок спас меня — по кусочку, понемногу.

Мейплвуд-Харбор — это место, которое никогда не подгоняет. Он лежит на берегу широкого, сверкающего озера и будто живет в такт его дыханию — спокойный в один момент и неспокойный в следующий. На рассвете с поверхности воды поднимается бледный туман, стелется над потемневшими деревянными причалами, где рыбаки закидывают удочки в неторопливой тишине. Их голоса мягко перекатываются в утреннем воздухе, смешиваясь с криками чаек, круживших в небе в ожидании подачек.

Сердце города плавно поднимается от воды вверх к площади. Главная улица выстроена кирпичными домами, краску на которых солнце и дожди десятилетиями превращали в мягкий пастельный оттенок. Каждое здание хранит свою историю. Пекарня каждое утро наполняет улицу ароматом корицы и сахара. В забегаловке с поскрипывающими красными табуретами и запотевшими окнами наливают кофе такой крепости, что он поднимет даже самого сонного. Дверь хозяйственного магазина всегда распахнута, в любое время года, а дети с визгом вбегают и выбегают из лавки сладостей, что стоит на своем углу уже третье поколение.

Люди в Мейплвуд-Харборе — такая же часть этого места, как и булыжники под ногами. Они замечают все, говорят прямо и упрямы, как само озеро. Но при этом верны и щедры — на приветственный взмах рукой, на улыбку, на буханку хлеба, вложенную в ладони в тот момент, когда она нужнее всего. Это не гламурный городок, но он — надежный. Он собрал меня по частям и снова подарил чувство, что я на своем месте.

За окном листья горели золотом и янтарем, рассыпаясь по булыжной мостовой. Сегодня утром я развесила вокруг витрины крошечные белые огоньки, и теперь они уже мерцали на фоне серого неба, обещая тепло внутри. Люди замедляли шаги, проходя мимо: кто-то заходил за книгой, кто-то — просто за уютом. И мне этого было достаточно.

Колокольчик снова звякнул, резко нарушив тихий шелест переворачиваемых страниц.

Я подняла глаза, готовая улыбнуться и застыла.

Ей не могло быть больше двенадцати. Косичка, сбившаяся за спину, рюкзак, съехавший с одного плеча, и тот самый нетерпеливый блеск в глазах, который бывает только у настоящих любителей книг. Она вдохнула, будто переступила порог храма.

А потом вошел он.

Высокий. Широкоплечий. Темная куртка натянута на плечи, созданные, чтобы нести больше, чем положено. Волосы — каштановые, чуть длиннее, чем нужно, падали на лоб, как будто он уже десяток раз за день запускал в них руку. Его глаза глубокого, грозового оттенка серого скользнули по залу и остановились на мне.

Сердце сбилось с ритма, предательски ни с того ни с сего.

— Папа, — сказала девочка, потянув его за рукав. — Здесь пахнет… как печеньем, книгами и осенью.

В её голосе звучало благоговение. Его губы чуть тронула улыбка, будто он не смог сдержаться.

Я поспешно поставила кружку и вытерла руки о фартук.

— Добро пожаловать, — сказала я ровно, хотя внутри всё дрогнуло. — Вы у нас впервые?

Девочка нетерпеливо закивала. Он — нет. Просто продолжал изучать меня с тихим, пристальным вниманием, от которого одновременно хотелось пригладить волосы и спрятаться за стопкой романов.

— Лана хотела зайти, — наконец сказал он. Голос у него был низкий, теплый, с легкой хрипотцой — и я поймала себя на мысли, как бы он звучал в темноте.

Лана. Имя ей шло — яркое и любопытное.

— Что ж, Лана, — сказала я, чуть присев, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Исследуй сколько хочешь. Вон там у нас отдел для юных читателей. Фэнтези, приключения, немного классики.

Ее глаза расширились и она тут же умчалась, косички подпрыгивали за спиной, пока она исчезала между стеллажами.

А я осталась с ним.

Он задержался у прилавка, облокотившись о дерево ладонью с заметными шрамами, но твердой и уверенной. Его взгляд скользнул по полкам, а потом снова вернулся ко мне.

— Вы одна ведете это место?

— Да, — кивнула я. — Только я.

Он изучал меня чуть дольше, чем было удобно.

— Это смело.

Слово легло на душу тяжелее, чем я ожидала. Смело. Не тот комплимент, который я слышу часто — не тогда, когда моя смелость всегда была тихой. Оно согрело и смутило одновременно.

— Или упрямо, — поспешила я ответить с натянутой улыбкой. — Смотря кого спросить.

Его губы снова чуть изогнулись.

— Иногда это одно и то же.

Прежде чем я успела ответить, колокольчик снова зазвенел, впустив порыв холодного октябрьского ветра и женщину в красном шарфе. Она коротко улыбнулась мне и направилась к витрине у входа, проводя вязаной перчаткой по стопке новинок.

— Извините, — позвала она через минуту. — У вас есть новый детектив Элайзы Крейн?

Я вышла из-за прилавка, кардиган мягко коснулся колен.

— Да, он пришел вчера, — я сняла с полки свежий экземпляр и протянула ей. — Здесь она в своей лучшей форме — интрига до самой последней страницы.

Глаза женщины засветились.

— Отлично. Беру.

Я пробила покупку, положила книгу в бумажный пакет и передала ей. Она поблагодарила меня, и колокольчик снова звякнул, когда она исчезла в холодном утре.

Когда я обернулась, он все еще смотрел на меня. Не навязчиво — просто с той самой спокойной наблюдательностью.

— У вас это выходит легко, — сказал он.

— Что, продавать книги? — я подняла остывшую кружку, мечтая о свежем чае.

— Заставлять людей чувствовать, будто они здесь на своем месте.

Эти слова застали меня врасплох. Я прочистила горло, стараясь перевести разговор в более безопасное русло:

— Так… вы живете в городе?

Он помедлил, словно решая, чем поделиться.

— Да. Уже несколько лет. Работа держит в тонусе.

В его голосе было что-то осторожное — не закрытое, но взвешенное, как будто он не привык раздавать кусочки себя направо и налево.

Из глубины магазина донялся смех Ланы — звонкий, беззащитный. Глаза мужчины сразу смягчились, грозовая сосредоточенность сменилась теплом.

Что-то острое и неожиданное кольнуло меня в грудь. Я быстро отвела взгляд, пальцы сильнее сжали кружку, словно в ней все еще оставалось хоть немного тепла.

— Кофе? — выпалила я прежде, чем успела себя остановить. — У нас всегда стоит свежий для клиентов. Или чай, если хотите.

Он снова внимательно посмотрел на меня — глаза цвета грозового неба скользнули к кружке в моих руках, потом вернулись к лицу. И когда угол его губ чуть дрогнул вверх, это было похоже на первую искру, вспыхнувшую в сухих дровах.

— Кофе, — сказал он. — Черный.

Я налила ему кружку кофе из маленькой турки за прилавком. Аромат наполнил воздух — резкий, гуще запаха пряных свечей у окон. Он принял кружку, кивнув, и его рука на мгновение коснулась моей. Жар взметнулся вверх по руке, хотя его лицо не выдало ничего.

Прежде чем я успела что-то сказать, голос Ланы раздался снова:

— Мисс? Поможете мне?

Я пошла на звук и нашла её перед средней полкой — она стояла, скрестив руки, и выглядела так, будто собиралась вести серьезные переговоры.

— Конечно, — я присела рядом. — Что ты ищешь?

Она пожала плечами, но глаза сияли.

— Мне нравятся истории… большие. С приключениями. Или чтобы там была магия, но и обычные дети, которые вдруг оказываются в чем-то невероятном.

Я улыбнулась, потому что в её словах узнала себя в том возрасте.

— Когда я была такой же, я обожала «Таинственный сад». Там нет магии в привычном смысле — без палочек и заклинаний, — но то, как сад преображается, кажется волшебством само по себе.

Лана наклонила голову, вежливо, но без особого восторга.

— А еще — «Анну из Зеленых Мезонинов», — продолжила я, доставая с полки книгу и проводя пальцем по обложке. — Анна — мечтательница. Иногда людям кажется, что мечтательность — это слабость, но она доказывает, что это её величайшая сила.

Губы у неё дрогнули в улыбке, хотя взгляд метнулся к другой полке, уставленной глянцевыми обложками.

— Звучит здорово, но мне больше нравятся истории… масштабнее. Миры без границ. Как «Перси Джексон». Или «Хранители потерянных городов». Или те научно-фантастические приключения, где дети оказываются на космических станциях и сражаются с пришельцами.

— А, ты мечтательница галактического размаха. Логично. — Я присела ниже, осматривая полку вместе с ней. — Тогда читала «Амари и Ночные Братья»? Там тайные общества, магические штуки, всякие опасности. — Я вытянула книгу и протянула ей. — А если хочется ближе к научной фантастике — «Последняя куэнтиста». Это о том, как пронести истории в будущее, когда все остальное исчезает.

Это её зацепило. Глаза распахнулись, в глубине вспыхнула искра. Она прижала обе книги к груди, будто они уже выбрали её.

— Вот это по мне, — шепнула она.

За моей спиной тихо усмехнулся ее отец. Низкий, теплый звук прошел по мне вибрацией.

— Она раскусила тебя, да? — в его голосе смешались веселость и гордость.

Лана подняла на него глаза и улыбнулась, сильнее прижав книги.

— Ага. Она понимает.

Сердце дернулось — остро и неожиданно мягко.

Он шагнул ближе, заполняя собой пространство между стеллажами.

— Ты всегда так легко уговариваешь детей уносить половину ассортимента?

— Талант, — ответила я непринужденно, хотя пульс предательски сбился, когда его грозово-серые глаза встретились с моими и задержались.

Его взгляд скользнул в сторону — по полкам, по уютному уголку у окна, по проигрывателю в углу. Он отпил кофе и сказал:

— Должен спросить… книжный в собственности. В нашей экономике. Это вообще окупается?

Прямота могла бы задеть, не будь в тоне искреннего интереса — он не пытался меня уколоть, он пытался понять.

— Это… трудно, — призналась я. — К богатству не ведет. Но людям по-прежнему нужна связь. Некоторые любят запах бумаги, ощущение книги в руках. Любят, как такие места переносят в другой мир. А это? «Амазон» в коробку не положит.

Он медленно кивнул, но прежде чем ответил, вмешалась Лана:

— Папа не совсем неправ. Большинство теперь заказывает онлайн. Быстрее, дешевле. Я читала, что книжные — это как искусство, которое вымирает. — Она поставила на место «Тайну времени», и голос стал мягче: — Но некоторым все равно нравится приходить в такие места. Мне — нравится.

В горле у меня что-то перехватило. В её голосе было столько честности, будто для неё правда важно, чтобы магазин выжил.

Его глаза снова обвели пространство на этот раз медленнее. Когда он вернулся ко мне взглядом, в нем мелькнуло одобрение.

— По крайней мере, ты не платишь аренду, — сказал он. — Свой дом помогает.

Я кивнула и чуть улыбнулась.

— Да. Вот за это я благодарна особо.

Наши взгляды задержались на долю секунды дольше приличного. В его глазах было внимание, спокойствие и вспышка чего-то, чему я не находила имени. Потом Лана дернула его за рукав, вся светясь возбуждением:

— Пап, можно вот эту? — Она подняла «Амари и Ночных Братьев» так, словно откопала клад.

Строгость на лице исчезла мгновенно; пробилась мягкая улыбка.

— Можно, букашка.

У кассы Лана бережно положила книгу, разглаживая обложку, будто та могла помяться. И, не удержавшись, потянулась к витрине со свечами. К стопке добавились две банки: «Тыквенный чай» и «Осенний лес».

Я улыбнулась.

— Превосходный выбор. Это хиты.

Мужчина посмотрел на свечи с откровенным подозрением.

— Свечи. В книжном.

Я приподняла бровь, потянувшись за крафтовой бумагой и веревкой.

— Говорите так, будто собираетесь выписать мне штраф.

Он слегка напряг челюсть и посмотрел своим прямым, деловым взглядом.

— Знаете, как быстро одна такая превратит место вроде этого в огненную ловушку?

Я на секунду растерялась, потом наклонила голову и улыбнулась, дразня.

— Вы всегда так напряженно относитесь к ароматическим свечам, или сегодня особый случай?

Ни тени улыбки. Голос спокойный, но тяжелый и опытный.

— Я пожарный. Я видел, что бывает, когда люди думают, что свечи безобидны. Одна ошибка, одна искра — и все это, — его рука обвела полки, — исчезает за минуты.

Серьезность в его тоне не резала, но имела вес. Вес ночей, о которых он не рассказывает. И вдруг я отчетливо заметила тонкий шрам на внутренней стороне его запястья, силу в руках, тишину в глазах. Легко представить его, тянущего тяжелые рукава, выбивающего двери, вытаскивающего людей в безопасность.

Рядом Лана выдала протяжный, театральный вздох и посмотрела на меня огромными извиняющимися глазами:

— Простите. Мой папа иногда полный зануда.

Тепло поднялось в груди, и я не удержалась от смеха.

— Учту.

Он одарил её взглядом наполовину строгим, наполовину снисходительным.

— Зануда или нет, но в твоей комнате свечей зажигать не будешь.

— Пааап, — простонала она и закатила глаза, будто слышала эту речь тысячу раз.

Я пододвинула пакет по прилавку, и мои пальцы коснулись его, когда он взял покупку.

— Не волнуйтесь, — сказала я тихо, улыбка сама тянула губы. — Обещаю, здесь ни одной без присмотра. Честное слово.

На удар сердца он встретил мой взгляд. В нем мелькнуло нечто неразгаданное — интенсивность, защищенность, может быть, и любопытство. Потом он откашлялся, распрямился и мягко положил ладонь Лане на плечо.

— Спасибо за помощь.

— Всегда пожалуйста. — Голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала.

Лана оглянулась на прощание, блеснула улыбкой и потянула папу к двери. Дверь закрылась за ними, и тишина снова вернулась в магазин.

Я опустилась в старое кресло у витринного окна, натянула кардиган поплотнее. Снаружи листья шуршали по булыжникам — яркие, беспечные. Внутри слышалось только тихое потрескивание пластинки на проигрывателе.

И, как всегда, память накрыла волной.

Они приходили как приливы — эти внезапные налеты прошлого. Я видела Марка, стоящего на кухне нашей бывшей квартиры: рукава закатаны после работы, но руки глубоко в карманах, словно грязной посуды в раковине не существовало. Словно не существовала я.

Я только что вернулась после десяти часов в рекламном агентстве — тело ломит от сидения за столом, мозг выжжен клиентами и дедлайнами. И все равно я ставила сумку и начинала готовить, потому что иначе не приготовит никто.

Он валился на диван, включал телевизор и твердил, что «слишком устал» после своей смены.

— Ты же знаешь, я зарабатываю больше, чем ты, — говорил он, стоило мне пожаловаться. — Я добытчик, Эмбер. Тебе бы радоваться.

Радоваться. Радоваться, черт возьми?

От одного слова до сих пор сводило живот.

В пижаме я — неряха. С макияжем — «наверное, пытаюсь кого-то впечатлить». Если молчу — сердитая. Если говорю — занудная. Не дай бог, не тот день цикла.

Будто я жила под микроскопом, который увеличивает только недостатки.

И я подыгрывала. Улыбалась, когда он хотел идти «в люди», смеялась вовремя, кивала женам его коллег, когда они смотрели на меня так, будто мне повезло. А когда хотела выйти сама или предлагала отпуск — это всегда было «пустая трата денег».

Так я сжималась. Каждый год — еще на чуть-чуть. Пока в зеркале меня не осталось.

Хуже всего было даже не бесконечное зудящее недовольство, не усталость быть и партнером, и домработницей, пока он сидел самодовольный перед матчем. Хуже всего, как он заставил меня сомневаться в собственной ценности.

Как за десять лет я ему поверила.

А потом пришел последний удар.

Это не я скрытничала. Это он. Сначала я нашла сообщения — приторные, нелепые, от которых мутило. Потом — чеки. А потом — правду, которую он уже не мог спрятать.

Спустя год я все еще выковыривала стеклышки из той раны.

Я прижала ладони к глазам, удерживая слезы. Дело было не в любви — боже упаси. Но горечь предательства не выветривалась. Бесила трата жизни на человека, который меня не видел.

Вот это и было худшим: быть невидимой для того, кто обещал любить. Тишина в магазине была тяжелой, я откинулась в кресле и уставилась в потолочные балки. Ненавидела, как легко прошлое липнет, как паутина, которую никак не вымести из углов.

И тут… тот мужчина из утра.

Не впервые за этот год незнакомец цеплял мой взгляд, но в нем было что-то, что встряхнуло меня сильнее, чем хотелось бы признавать. Да, ширина плеч… но дело не только в этом. В том, как он смотрел на Лану, когда она говорила. В этой мягкости. В этой преданности.

От этого глубоко внутри заныло. Потому что я знала — такие мужчины есть; просто со мной был не такой.

Неважно. Такие, как он, всегда заняты. Скорее всего, женат — из тех, кто приносит жене цветы просто так, кто утром ставит кофе на кухонный стол с поцелуем в щеку. Из тех, кто раз в год бронирует столик на её день рождения — без излишеств, но так, чтобы она знала: её есть за что праздновать.

Голос Марка раскромсал фантазию, как битое стекло. Мы уже не в том возрасте, Эмбер. Что нам праздновать? Эмбер. Эмбер…

Его тон — острый, презрительный — скрутил меня изнутри узлом.

— Эмбер!

Я моргнула, вздрогнув; звук преобразился. Это был уже не презрительный окрик Марка, а теплый, певучий голос одной из моих любимых постоянных клиенток.

— Кэрол? — Я выпрямилась в кресле, дверь как раз закрылась за ней.

Кэрол Уинтроп-Деверо-Беннет — полное имя, как целая генеалогическая роща и кусок социальной истории — семьдесят один, вдова и, пожалуй, одна из самых элегантных женщин, которых я видела. Серебристые волосы собраны в аккуратный пучок, на шее — шелковый платок, пальто в цвет небу за окном — хмурый осенний серый.

Но больше всего — глаза. Пронзительно-голубые, в которых всегда пляшет озорство, при любой погоде.

— Я принесла тебе кое-что, — сказала она, улыбаясь мягко и уверенно, поднимая маленькую корзинку, укрытую клетчатой тканью.

Внутри, еще теплые, лежали мини-пирожки с черникой. Масляные корочки посыпаны сахаром, из надрезов выползали фиолетовые отпечатки начинки, будто сладость уже не вмещалась внутрь.

— Ох, Кэрол, — выдохнула я, поднимаясь, чтобы принять угощение. — Не стоило.

— Знаю, — подмигнула она. — Но захотелось. — Она достала один и протянула мне.

Я откусила кусочек — терпкость ягод смешалась с рассыпчатым тестом, и впервые за весь день по губам расползлась настоящая улыбка.

Но не дайте обмануть себя её бабушкиному образу. Кэрол может выглядеть как воплощение утонченной дамы в кардигане, которая по воскресеньям уютно устраивается с Остен или Бронте… но стоит мне отвернуться — и она уже в отделе эротики.

Я уверена, Кэрол прочла буквально всё. Средневековые романы с мрачными рыцарями, оборотней, которые принципиально не носят рубашек, а иногда и штанов, космических капитанов, соблазняющих весь галактический флот, и да… ту самую серию про инопланетное размножение, которую я однажды привезла ради шутки и сразу же пожалела. Кэрол проглотила её, как попкорн.

И самое поразительное — я ни разу не принесла ни одного гарема наоборот, который бы ей не понравился. Ни единого раза.

В прошлом месяце я едва не подавилась черничным пирожком, когда она наклонилась через прилавок, глаза сияют, и шепчет:

— Эта героиня крутит роман сразу с четырьмя мужчинами, Эмбер. С четырьмя. Не представляю, как она справляется, но если напишет инструкцию — я оформлю предзаказ.

В этом вся Кэрол. Снаружи — жемчуг, платки и черничная выпечка. Внутри — ходячая энциклопедия самых откровенных сюжетов и сомнительных тропов.

И если честно, она немного мой кумир. Потому что если в семьдесят я буду любить книги хоть вполовину так страстно, как она — неважно, будут ли это вечные классики или романы с обложками, похожими на рекламу массажного масла, — я сочту себя счастливой.

Когда она улыбалась, стряхивая сахар с кончиков пальцев, я вспомнила о важной вещи: жизнь не заканчивается только потому, что один мужчина заставил тебя почувствовать себя невидимой. Она может снова стать яркой. Сладкой. Абсурдной.

Кэрол вошла в свою привычную ритмику визита — часть шопинга, часть рассказов, часть часа сплетен. Я быстро поняла, что её визиты никогда не бывают короткими, и мне это нравилось.

— Дочка прислала мне такие милые фото, — сказала она, уже листая телефон со скоростью подростка. Повернула экран ко мне: — Смотри, разве он не прелесть? Три месяца, а уже сердцеед. И представляешь, невестка снова беременна? Мальчик. Срок на февраль. Я сказала ей, что пора менять машину на побольше.

Я наклонилась ближе, рассматривая пухлощёкого младенца с хохолком светлых волос.

— Он чудесный, Кэрол. И поздравляю — ещё один малыш на подходе.

Она засияла и убрала телефон в сумку, прежде чем взять с полки первую попавшуюся книгу в мягкой обложке.

— А теперь скажи, есть что-нибудь новенькое про оборотней? Хочется чего-то потемнее в этот раз. Не мягких и пушистых. С клыками.

От её формулировки я чуть не поперхнулась чаем, но спрятала реакцию за вежливым кивком и принялась раскладывать на прилавке сезонные наклейки.

— Посмотрю, что могу для вас найти.

Кэрол уплыла между стеллажами, её голос доносился до меня, пока она говорила сама с собой:

— Ах да, ты слышала про дочку мясника? Наконец-то обручилась, хотя не представляю, как она его терпит. А новый почтальон такой симпатичный. Всегда доставляет с улыбкой, хоть и выглядит усталым. Пожалуй, все сейчас выглядят усталыми. И не дай мне забыть купить муку по дороге домой.

Я улыбнулась, позволяя её словам течь фоном. В этом и была суть маленьких городков: новости аккуратно вплетались в список дел, соседствуя с просьбами о книгах, которые удивили бы любого другого.

Колокольчик над дверью снова звякнул, и внутрь вошла женщина, которую я смутно узнала — кажется, она работает в пекарне. Она огляделась с вежливым интересом, аккуратно держа ремешок сумки.

Не сбавляя темпа, голос Кэрол донёсся с задней части магазина:

— Эмбер, у тебя есть новые кулинарные книги? Мне бы не помешало вдохновение.

Я уловила озорной блеск в её глазах, когда она выглянула из-за полки, и улыбнулась, потому что прекрасно понимала. Кэрол могла быть одержима мрачными романами про оборотней и всей той страстью, что с ними идёт, но это оставалось между нами. Остальному городу об этом знать было ни к чему.

Это была часть негласного договора между книготорговцем и читателем. Конфиденциальность. Что куплено здесь — остаётся здесь.

Женщина из пекарни вежливо кивнула мне и направилась к полке с классикой, явно больше интересуясь Остен, чем сплетнями. Я тихо положила настоящую покупку Кэрол в бумажный пакет, аккуратно загнув верх, чтобы ни один любопытный глаз не заметил название.

Через несколько минут Кэрол снова появилась — счастливая и довольная, с салфеткой, испачканной черникой, выглядывающей из её сумки, как трофей. Она приняла пакет с заговорщицким подмигиванием, от которого я едва не расхохоталась.

Я смотрела, как она выходит на прохладный осенний воздух, её шарф развевается, а туман расступается ровно настолько, чтобы сквозь него пробился солнечный луч. Элегантная, озорная и чуть-чуть скандальная, Кэрол была именно той женщиной, которой я втайне надеялась стать в семьдесят — той, что любит свои книги, свою семью, свои сплетни и всё ещё носит в глазах ту самую искру радости.