Дин

Первый снег в этом сезоне выпал за ночь — совсем немного, тонкой пылью, что прилипла к крышам и сделала воздух острее. К полудню на тротуарах уже каша, но на кровлях по-прежнему лежала белая присыпка, будто город натянул на себя зимнее одеяло.

Главная улица была опоясана гирляндами и огнями. На фонарях висели венки, витрины сверкали еловыми ветками, алыми бантами и картонными Санта-Клаусами, которым, казалось, лет двадцать не меняют прописку. Люди в пальто и шарфах брели с пакетами, дыхание клубилось в холоде.

Рядом шел отец — руки в кожаных перчатках, шерстяное пальто застегнуто под горло. Для семидесяти он выглядел отлично: прямая спина, быстрый шаг, внимательные глаза. Человек, который всю жизнь принимал решения мгновенно и до сих пор держится так, будто мир ждет от него решительности. Он скользил взглядом по витринам.

— Ты в последнее время много улыбаешься, — сказал он тепло, но с прицелом, как будто передвинул по доске шахматную фигуру, чтобы посмотреть, как я отвечу. — Даже по утрам. Не помню, когда ты выглядел настолько счастливым.

Я пожал плечами, хотя улыбка все равно дернула уголок губ.

— Видимо, жизнь удалась.

— Жизнь или женщина?

Он знал. Конечно, знал.

Прежде чем я ответил, миссис Эванс из пекарни крикнула на ходу, прижимая к груди упакованные булки хлеба.

— Добрый день, Дин! Забегай потом — свежий имбирный пряник!

— Обязательно, — откликнулся я, подняв руку. Брови отца чуть взлетели с тихим развлечением. Маленький город: каждый разговор — общее достояние.

Мы дошли до угла, где рядом с красным котлом звенел колоколом «санта» из благотворительного фонда. Звук был веселый, настойчивый, отскакивал от кирпичных стен. Отец без промедления полез в карман, вынул свежую двадцатку и опустил ее внутрь, коротко кивнув.

— Всегда отдавай, когда можешь, — пробормотал он. — Жить легче, когда умеешь делиться.

Я посмотрел на него, горло перехватило, и мы пошли дальше.

Правда была в том, что я больше не мог держать это в себе.

— Ты прав, — признался я тихо. — Женщина. Эмбер.

Губы отца дрогнули.

— Продавщица книг.

— Ага. Продавщица книг. Женщина, из-за которой я забываю про копоть в легких и про шрамы, счет которым потерял много лет назад. Я был влюблен раньше или думал, что был, но это… Пап, это другое. Я без ума от нее. Это в костях — как будто, потеряй я ее, и больше никогда не согреюсь.

Он остановился прямо посреди улицы, где снежная пыль плавала в свете фонаря. В перчатке рука легла мне на плечо.

— Дин, я не видел тебя таким с тех пор, как родилась Лана. Счастливее, чем много лет, — его глаза смягчились, почти увлажнились. — Держись за это. Не дай страху отговорить тебя от того, что с самого начала кажется правильным.

Я сглотнул, чувствуя, как правда его слов ударяет вглубь. Снежинки таяли на коже, и я думал только о смехе Эмбер, о ее улыбке, когда она уверена, что на нее не смотрят, о том, как естественно она легла в семейную картину на День благодарения, будто всегда была в ней.

— Да, — хрипло сказал я. — Это я не отпущу.

Ювелирный магазин был теплым, тихим и сияющим, другой мир по сравнению с уличной суетой. У стекол чуть запотели углы — от контраста холода и ламп под потолком. В воздухе смешивались легкий металлический привкус начищенного серебра и сладкая нота мастики для дерева. Вдоль тянулись стеклянные прилавки, на бархатных подложках рядами лежали сокровища: браслеты, мерцавшие, как пойманный лунный свет, ожерелья, ловившие и разбрызгивавшие блики, кольца, скромно поблескивающие в ровных рядах.

Отец двигался целеустремленно, подошел к боковой витрине. Перчаткой легко постучал по стеклу, взгляд упал на лоток с тонкими браслетами.

— Что берешь? — спросил я, оглядываясь.

— Софи и Лане, — тихо ответил он. — Они уже девушки, но еще не взрослые. Что-то нежное, но не чрезмерное.

Ювелир с быстрыми руками и отточенной улыбкой выложила поднос. Среди выбора выделялись два серебряных браслета: тонкие, легкие, с крошечными подвесками-бабочками, не больше ногтя. Один покрыт бледно-голубой эмалью, другой — мягкой лавандовой.

Отец посмотрел на них и кивнул.

— Да. Эти подойдут.

Я представил улыбку Ланы, как она попытается держаться ровно и не выдержит, и Софи, как проведет ладонью по волосам, делая вид, что ей все равно, хотя ей очень даже не все равно. Отец прав. Идеально.

Пока он договаривался об упаковке, меня потянуло к другой витрине. Здесь висели простые, изящные вещи — цепочки, как из пряжи света, подвески в форме сердечек, звезд, кругов. Глаза зацепились за один и не отлипали: цепочка из белого золота со снежинкой — нежной и острой одновременно, с крохотными искрами по краям.

Мысль была только об одной женщине: об Эмбер.

Я уже видел, как она лежит у нее на коже, как пальцы машинально касаются подвески, пока она читает. Она, наверное, смутится, развернув коробочку, тихо засмеется, скажет, что это слишком. Но будет носить. Год за годом — будет носить. И я буду знать, что часть меня с ней.

— Можно посмотреть? — спросил я.

Ювелир положила подвеску на мою ладонь. Она была прохладной и яркой, рассыпала свет, как иней на стекле. Чувствовалось — мое. Вживую еще красивее.

— Беру, — сказал я.

Отец обернулся от стойки, где браслеты уже заворачивали в белую бумагу и перевязывали веревкой. Приподнял бровь.

— Никогда не думал, что ты так беззаботно относишься к деньгам, сын.

Я улыбнулся, вытаскивая карту.

— Помнишь, когда мама была жива, ты купил ей тот безумно дорогой аксессуар? Я сказал тебе то же самое.

Он тоже улыбнулся и коротко рассмеялся, голос стал мягче.

— Помню.

Я встретил его взгляд, сжал пальцы вокруг маленькой бархатной коробочки, которую протянул ювелир.

— Хорошо, потому что я помню твой ответ, как вчера. Ты сказал: никогда не жалей денег на женщину, которая приносит тебе радость.

На миг блеск серебра и камней вокруг нас расплылся. Остались только мы с отцом и тяжесть чувства, четко и остро лежащего в груди.

— Значит, эта твоя Эмбер, — произнес отец с тихой гордостью, — действительно особенная.

— Да, — признался я, и горло снова сжало. — Больше, чем я могу сказать.

И когда я убрал коробочку во внутренний карман, я знал: Эмбер стоит всего этого.

Мы вышли обратно в холод, и отец сунул маленькую бархатную коробочку в карман пальто. Снова закружились ленивые, медленные снежинки, цепляясь за темную ткань его рукава. Воздух щипал остро и чисто, так только в декабре бывает.

— Раз уж об Эмбер, — сказал он, натягивая перчатки, — не навестить ли ее? Вдруг захочет позавтракать с нами в городе?

Я фыркнул, наблюдая, как пар изо рта растворяется в морозе.

— Можно, но вряд ли у нее найдется время. Эта неделя у нее сумасшедшая. Рождественские покупатели наваливаются. Знаешь, как это — к праздникам все вдруг вспоминают, что близкие у них читают.

Он усмехнулся.

— Тем интереснее проверить.

Окна книжного светились теплым светом на фоне серой улицы, стекла изнутри подернулись легким туманом. Внутри все кипело. У каждого угла — люди: пальто с пылью снега, руки с книгами и сувенирами. Украшения превращали магазин не просто в лавку, а в кусочек самого Рождества.

Эмбер разошлась не на шутку. Вход и полки обрамляли гирлянды из сосны и остролиста, между веток подмигивали крошечные золотые огоньки. Над выкладками висели снежинки на нитях, покачиваясь, пока покупатели проходили мимо. У дальней стены царила елка — высокая, пышная, в красных и золотых лентах, со стеклянными шарами, ловящими свет. Я знал эту елку. Я установил ее для нее на прошлой неделе, сражаясь с этой чертовой подставкой, пока она дразнила меня тем, что я похож на Кларка Гризволда. Теперь елка стояла гордо, как на открытке.

И вот она за стойкой, щеки розовые от тепла, волосы выбились, пока она пробивала очередную покупку. Светилась в круговерти клиентов, с той самой улыбкой, от которой у меня с первого дня перехватывало дыхание.

— Уютная маленькая империя у нее, — одобрительно пробормотал отец рядом.

Я не успел ответить, как в кадр влетела Кэрол, нагруженная книгами. Ну конечно, она здесь. У этой женщины радар на свежие поставки.

— Мэттью Беннетт, — воскликнула она, ее голос прорезал шум, как гудок. — Да чтоб меня — не знала, что ты еще жив.

Отец моргнул, потом рассмеялся так, что на нас обернулась половина зала.

— Кэрол Уитмор. Жив, здоров и, по-видимому, достаточно удачлив, чтобы пережить трех твоих мужей.

Глаза у нее сузились, но губы подрагивали, сдерживая улыбку.

— Двух, благодарю. И один не считается — это было в Вегасе.

— Снимаю шляпу.

Я провел ладонью по лицу. Боже.

— И что тебя сюда привело? — прищурилась Кэрол, идеально подведенная бровь взлетела.

— Хожу по магазинам с сыном, — безупречно ответил отец. — И подумываю о завтраке. Присоединишься?

Я едва не поперхнулся.

— Что?

По ту сторону стойки Эмбер застыла на полуслове — посылка в руках, глаза округлились и метнулись ко мне. По лицу было видно — ее ошарашило не меньше моего.

Кэрол не моргнула.

— Какой ты прямолинейный, Мэтт. Завтрак, говоришь? Ты угощаешь или мне прихватить кошелек?

Отец слегка наклонил голову, невозмутимо.

— И в голову бы не пришло заставить даму платить. Даже ту, что терроризирует каждого продавца в этом городе.

Эмбер сдавленно рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

Кэрол ухмыльнулась так, словно только что выиграла приз.

— Ну ладно. Но только потому, что я пропустила тост утром. — Она с неожиданной скоростью собрала книги и обернулась к Эмбер: — Запиши это на мой счет, милая. Я оплачу позже.

— Никаких «позже», — сказал отец, уже вытаскивая кошелек. — Это мой подарок тебе. Слишком много лет прошло, старая подруга.

— Э-э-э, пап?

Я стоял и смотрел им вслед, пока они вместе направлялись к двери. Эмбер подошла ко мне поближе, уголки ее губ подрагивали.

— Твой отец только что пригласил Кэрол на завтрак? — прошептала она.

— Похоже, да.

— И она согласилась?

— Похоже, да.

Эмбер прыснула и покачала головой, глаза смеялись.

— О, Дин. Это либо начало дружбы… либо апокалипсис.

— Я склоняюсь к апокалипсису, — пробормотал я, но не смог удержать улыбку, рвущуюся на губы.

Мы стояли рядом, глядя, как за стеклянной дверью кружится снег, пока наши старики, Боже, помилуй нас обоих, уходили куда-то вдаль по улице.

И впервые за долгое время я не знал, что делать — смеяться, молиться или паниковать.

Я покачал головой, все еще уставившись на дверь, будто она вот-вот распахнется и отец одумается.

— Не могу поверить, что мой собственный отец бросил меня ради какой-то женщины, — пробормотал я.

Эмбер тихо засмеялась — тот самый низкий, мелодичный смех, который с первого дня сводил меня с ума. Она приподнялась на носки, коснулась губами моих губ, и прежде чем я успел поймать этот поцелуй, водрузила мне на голову нелепую красную шапку Санты.

— Все в порядке, — поддразнила она, поправляя шапку так, чтобы белый помпон повис ровно между моими глазами. — Можешь остаться здесь и помочь мне сегодня.

Я приподнял бровь.

— А что я получу взамен?

Ее глаза блеснули, она наклонилась ближе, губы едва коснулись моего уха, и голос стал шепотом только для меня.

— Под этим платьем на мне то самое красное белье, которое ты так любишь… и перерыв у меня через час.

Жар вспыхнул внутри, как первый рывок пламени, когда загорается спичка. Я ухмыльнулся, притянул ее обратно к себе и поцеловал так, чтобы на вкус почувствовать обещание, спрятанное в ее словах.

Суета книжного магазина растворилась на заднем плане, огни на елке мерцали вокруг нас, как искры, и впервые за долгие годы мне не хотелось ничего большего.

Эмбер. Рождество. Дом.

Этого было достаточно.

✨ Конец ✨

Перевод выполнил ТГ — @Risha_Book