Старший агент розыскного отдела Селютин Вениамин Олегович торопливо шёл в сторону Хитровки — зловещего чрева Москвы, где сама мостовая, казалось, дышала сыростью подвалов и воровским шипением. Встреча с князем Ивановым-Васильевым вышибла его из привычной колеи, оставив после себя осадок недоумения и почти мистического удивления.

— Ну скажите на милость, как такое вообще возможно? — пробормотал он, хмурясь и по привычке осматриваясь. — Из простого казачьего сотника — в князья и главы столь могущественной организации. Просто уму непостижимо.

Селютин горько усмехнулся, чувствуя под пальцами истёртую материю сюртука. Контраст с этим везением был удручающим: за десять лет беспорочной, выматывающей службы он дорос лишь до чина коллежского асессора, хотя ему уже стукнуло без малого сорок пять. Жизнь прошла в бесконечных протоколах и погонях за мелкой швалью, а тут — взлёт, которому позавидовал бы сам Наполеон.

— Поистине неисповедимы пути Господни, — выдохнул он, пытаясь вернуть себе спокойствие. — Ясное дело, князь — личность незаурядная. Ещё на рынке, когда он, будучи сотником, утихомирил разъярённую толпу тем ошеломляющим, почти безумным способом, он понял: перед ним человек тонкого ума. Уже тогда Селютин подметил его хватку. Даже сегодня, при личной встрече, князь явил себя знающим и деятельным начальником, ведающего все грязные тонкости полицейского быта — от взяток городовым до расписания ночных облав. Его манера держаться, властный голос, взгляд пронизывающий насквозь, внушали не просто уважение, а понимание, что распоряжения и приказы этого человека подлежат к безоговорочному исполнению.

— Эх, нам бы такого обер-полицмейстера… Глядишь, и навёл бы железный порядок. — Селютин тяжело вздохнул, прекрасно понимая несбыточность этих грез. Впрочем, триста рублей, приятным грузом лежавшие в кармане, заметно грели бедро, создавая обманчивую, хмельную иллюзию свободы хотя бы на этот вечер.

Одетый скромно, в поношенную, неброскую одежду, он прошмыгнул в низкую дверь трактира «Крым», который в народе метко окрестили «Тошниловкой». Внутри воздух был спёртым и маслянистым, пропитанным кислым перегаром, махоркой и запахом прелых половиков. Селютин, стараясь не стучать каблуками, юркнул в самый дальний угол небольшого, сумрачного зала, где коптящая лампа почти не разгоняла липкого мрака.

Пока основная публика, отребье всех мастей, только подтягивалась, воздух уже бурлил от глухих, зловещих голосов. Атмосфера стояла тягучая, как болотная трясина, изредка разрываемая пьяным кашлем и невнятным бормотанием. Фигуры, сидящие за столами, казались сгустками тьмы: угрюмые, с заплывшими глазами, с лицами, исполосованными шрамами, они походили на свору волков, загнанных в клетку. Некоторые, уже изрядно набравшиеся, покачивались, бессмысленно уставившись в одну точку, и от их тупой, затаённой злобы по спине пробегал холодный пот. Обычный обыватель никогда не отважился бы сунуть нос в этот вертеп — здесь пахло кровью, предательством и скорой расправой. Безысходностью и тоской.

Дверь трактира с противным скрипом, похожим на предсмертный хрип, пропустила внутрь сутулую фигуру. Вошедший оказался стариком неопределённого возраста — время смазало его черты и стёрло границы между пятьюдесятью и семьюдесятью годами. На нём был форменный сюртук безо всяких знаков отличия, изрядно поношенный, с залоснившимися локтями и что удивительно для этого места — относительно чистый. Половой, низко кланяясь и заискивающе улыбаясь, провёл его к отдельному столику с таким подобострастием, какое выказывают лишь привилегированным завсегдатаям, способным одним словом решить чужую судьбу.

Это был Козин Павел Петрович. В далёком прошлом — мелкая канцелярская крыса, переписывающая бумаги за грошовое жалованье, которое не позволяло даже прилично поесть. Будучи родом с окраины Хитровки, он знал это прогнившее нутро города до последнего зловонного закоулка, а потому, когда терпение лопнуло, бросил казённую службу к чертям собачьим и перешёл на собственные харчи. По здешним меркам он считался человеком весьма образованным — мог читать, грамотно составить прошение и отличить поддельный вексель от настоящего. Иногда выступал в роли третейского судьи, когда просили. Благодаря этим навыкам он стремительно врос в криминальную плоть Хитровки, снискав себе авторитет и вес, заменявшие здесь дворянские грамоты. Он стал связующим звеном между тёмным миром и внешней жизнью, не гнушался скупкой краденого, торговал запретным товаром и хранил такие тайны, за которые любой полицейский отдал бы многое.

Селютин пришёл именно к Козину. Если кто во всей этой паутине и мог знать нечто стоящее, то только он — старый паук, чья сеть тянулась в каждую ночлежку и притон. Козин, мгновенно окинув зал цепким взглядом, заметил полицейского в тени, усмехнулся в седые усы и неторопливо, вразвалочку перебрался к его столу.

— Добрый вечер, Вениамин Олегович, — произнёс он с нарочитой любезностью, усаживаясь напротив так, чтобы видеть все входы и выходы. Голос у него был тихий, с хрипотцой.

— Здравствуйте, Павел Петрович, — сухо кивнул Селютин, машинально нашаривая в кармане рукоятку двуствольного малого пистоля. Привычка.

— По делу пожаловали или так, старика навестить? — в глазах Козина мелькнула недобрая искорка, и он едва заметно растянул губы в усмешке, обнажив жёлтые, прокуренные зубы.

— По делу, Павел Петрович. Слышали об ограблении кареты Коммерческого банка?

— Слышал кое-что, — Козин лениво почесал небритую щеку. — Общие слухи, не более. Народ болтает, что налётчики были лихие, с выучкой, но карету взяли чисто. Только вы, Вениамин Олегович, должны понимать: общие слухи в наших краях — дороже золота, если знать, как их толковать.

— Павел Петрович, лукавите, — Селютин подался вперёд, понизив голос до шепота, чтобы его не услышали за соседними столами. — С вашими-то возможностями и связями? К тому же, за сведения, которые помогут в поимке преступников, объявлена награда — пятьсот рублей, серебром.

При упоминании суммы даже непроницаемое лицо Козина дрогнуло. На миг в его выцветших глазах мелькнула алчная, волчья искра, тут же погашенная привычной маской равнодушия.

— Пятьсот… серебром… — протянул он, будто пробуя слова на вкус. — Вы уверены, что ваша гнилая контора выплатит обещанное? Уж больно часто казённые посулы так и остаются посулами. Людишкам обещать любят, а вот держать слово — дело иное.

— Уверен, Павел Петрович, — твёрдо ответил Селютин. — Тот, кто обещает, всегда выполняет обещанное. В этом городе слово — единственное, что ещё не украли.

Козин помолчал, барабаня пальцами по грязной столешнице, затем коротко кивнул, приняв решение.

— В таком случае есть кое-что. Чую, касаемо вашего дела. На днях прошёл слух, что Гришка Косолапый гуляет широко, не по возрасту и не по чину. Молод совсем, сопляк, а деньги швыряет как полоумный. В прошлую среду пол-притона споил, на игорный стол выложил столько, что иной купец за год не заработает. Откуда у щенка такие капиталы — можете сами догадаться.

Козин выдержал паузу, испытующе уставившись на сыщика.

— Где искать? — коротко бросил Селютин.

— На первой канальной, у Кривого, рядом с ночлежкой Матрёны, — негромко ответил Козин и, наклонившись ещё ближе, зашептал: — Только, Вениамин Олегович, места там гиблые — даже по здешним, отчаянным меркам. Народ лихой, стреляный, на всё готовый ради медяка, не то что ради рубля. Кривой нож в дело пускает без разговоров, а ночлежка — проходной двор для беглых каторжников. Вас там перекрестят быстрее, чем вы имя своё назовёте.

— Знаю, — глухо отозвался Селютин.

Старший агент и сам был бойцом не промах — в простенькой, с потёртой рукоятью трости было спрятано сорокасантиметровое лезвие, выхваченное отточенным движением не раз спасало ему жизнь. Но он понимал: против ножей и пуль хитровской шушеры даже его клинок — слабое утешение.

— Павел Петрович, — заговорил он после паузы, — есть у вас человек, который знает Косолапого в лицо? Чтобы не искать вслепую в этом муравейнике.

Козин, не оборачиваясь, щёлкнул пальцами и негромко, но властно крикнул в полумрак трактира:

— Эй, Васька! Подь сюда!

От теневой стены отделилась тощая, как ошпаренный котёнок, фигурка. К столу, шаркая рваными опорками, подбежал паренёк лет четырнадцати, с землистым лицом и острыми, пронзительными глазами, которые смотрели слишком взросло для его возраста. Он судорожно шмыгал грязным носом и теребил край дырявой рубахи.

— Доброго вечера, Павел Петрович, — прогнусавил он, кланяясь с подобострастием, выработанным годами попрошайничества. — Чего изволите?

Селютин, глядя на его впалые щёки и прозрачные от худобы руки, участливо спросил:

— Голодный, наверное?

Васька уставился на него с таким изумлением, будто сыщик спросил, не боится ли он темноты. В глазах мальчишки мелькнула мгновенная, острая насмешка — последнему дураку в Хитровке ясно, что все здесь голодные, иначе не сидели бы в этой помойке. Однако Васька промолчал и лишь проглотил слюну.

Селютин, не снимая с лица брезгливой жалости, махнул половому. Через минуту перед мальчишкой поставили огромную миску дымящейся каши с жирной подливкой — от которой, к слову, сам Козин никогда не отказывался. Васька набросился на еду с почти звериным остервенением: чавкал, давился, не поднимая головы, пока дно не заблестело. Затем, не переводя духа, сгрёб чёрствую булку и в два укуса прикончил её, а вторую, на удивление ловко, завернул в грязную тряпицу и сунул за пазуху — на чёрный день.

Когда Васька, облизнувшись, поднял глаза, Козин кивнул в сторону Селютина:

— Васька, ты Косолапого знаешь? — Мальчишка закивал с такой готовностью, что уши заплясали. — Проследишь, где он нынче обитает. Покажи господину, когда попросит. Не переживай — твой труд оплатят сполна.

Васька перевёл вопросительный, настороженный взгляд на сыщика, и Селютин чуть слышно добавил:

— Заплачу.

— Рупь, — хрипло и дерзко выпалил мальчишка, исподлобья глядя на Селютина. В голосе его звучала уже не просьба, а требование — торг здесь начинался именно так. — Рупь, господин хороший, и ни копейкой меньше. У Кривого по ночам не то что за рубль — за пять не всякий сунется.

— Получишь рубль, — твёрдо пообещал Селютин. — После дела.

Васька коротко, по-взрослому кивнул, поклонился обоим и в тот же миг растворился в полумраке трактира — бесшумный, тощий и опасный, как крыса. Тяжёлая дверь хлопнула, пропуская внутрь глоток свежего воздуха. Селютин распрощался с Козиным, вышел из трактира и быстрым шагом направился в сторону Большой конной улицы.

Поздно вечером Паша доложил, что прибыл полицейский.

— Пригласи.

В номер вошёл Селютин.

— Добрый вечер, ваше сиятельство. Как вы приказывали, нарыл сведения, которые касаются нашего дела.

— Докладывайте, Вениамин Олегович.

— Мне удалось добыть сведения о неком Гришке Косолапом, обитающем на Хитровке. Так вот, днями этот Гриша закатил на всю Хитровку массовое гуляние, которое ему явно не по карману. Молодой, без всякого авторитета и имени — так гулять по определению не может. Делаем вывод: откуда такие деньги? Скорее всего, он принимал участие в ограблении. А то, что матёрый вор так никогда бы не поступил, значит, на дело привлекли молодых и неопытных. Зато дешёвых, на один раз.

— Как его найти?

— Он обитает и гуляет на Канальной, у Кривого. Но должен предупредить вас, ваше сиятельство: место очень опасное. Соваться туда без роты солдат — дело гиблое.

— Пока соберёмся, солдат задействуем и так далее — все рассосутся, и мы останемся ни с чем, — вслух размышлял я.

— По-другому никак, ваше сиятельство.

— Завтра вы сможете указать на этого Гришку Косолапого?

— Думаю, да, ваше сиятельство, — ответил Селютин.

— Савва, передай всем: завтра быть готовыми. Идём на дело. Найди что-нибудь штатское — не в черкесках же гулять по Хитровке. Карету попроще, лучше обшарпанную и побольше. Вам явиться к полудню.

— Мы что, среди бела дня брать его будем?

— Да, днём, внаглую. Чтобы Хитровка не успела очухаться. Самое важное — за вами, точное нахождение этого Гришки. Остальное — наша забота.