Мысль писать о женщинах, эпохи французской революции впервые зародилась у меня, когда я очутилась в музее Карнавале в Париже.
В 1545 году улица, на которой находится теперь музей, была так же крива и узка. Мрачный снаружи дом, выстроенный прочно, не изъеден столетиями и по-прежнему величав, невзирая на более чем четырёхсотлетнюю старость. По имени одного из владельцев, Керневенуа, музей сохраняет немного искаженное название — «Карнавале».
Главное в музее — залы Великой французской революции. Сотни мелочей, собранных под стеклом в шкафах и витринах, неразборчиво исписанные листы, портреты, клочки газет воскрешают эпоху, помогают нанизать драгоценные детали великой революции.
Все эти «безделушки» ушедших столетий Анатоль Франс называл «светящейся пылью истории». Это драгоценная «пыль», приближающая нас к ушедшим векам.
Вот то, что осталось в башне, где заточены были Людовик ⅩⅥ и Мария-Антуанетта: кровать королевы, её туалетный стол; под стеклом клочки костюма Людовика ⅩⅦ, умершего десяти лет от роду, — весь этот исторический «хлам» в первый момент кажется ненужным и неинтересным. Там же последний приказ короля, старые литографии в пятнах, изображающие клятву Людовика в верности конституции, побег его в Варенн к австрийцам, арест, план башни, в которой были заключены предатели. Миниатюра — процесс короля — висит недалеко от модели гильотины. Почти незаметен маленький ящик под стеклом. Тщательно, разложены в нём немудрёные тяжёлые ключи Бастилии. Крепость, окружённая рвом, с виду несокрушимая, страшная, как средневековая сказка, пала 14 июля 1789 года. Её падение было первым трофеем революционного Парижа. Так глубока была радость, вызванная разрушением Бастилии, что и много, много лет спустя 14 июля она зажигает сердца французов, и они пляшут на улицах Парижа, торжествуют, как некогда их предки. Там, где когда-то сумеречная Бастилия олицетворяла самодержавие и бесправие, теперь огромная кипучая площадь. Посередине тонкая колонна уходит ввысь. Она кажется колом, вбитым в останки когда-то пугавшего чудовища.
Бастилии уже давно нет, но ключи всё ещё напоминают умерщвляющий мрак каменных нор, где гибли без света и воздуха, часто безыменные, узники, заживо погребённые по прихоти короля.
На одной из стен музея — портреты вождей революции. Толстощёкий Дантон, циничный, весёлый, откормленный, любивший поесть и умевший «пожить». Известно, что, узнав о смертном приговоре, он, издеваясь над собой, над революцией, над смертью, сказал:
— Я пожил, я любил красивых женщин, я хорошо ел и взял от революции всё, что мог, не то что Робеспьер. Теперь я иду отдохнуть, поспать.
Его казнь была началом конца могущества якобинцев, и он не ошибся, когда крикнул своим громоподобным голосом Робеспьеру по дороге на эшафот:
— Ты скоро последуешь за мной.
Через три месяца пала голова Робеспьера.
Неподалеку от Дантона с полотна недоверчиво и раздраженно смотрит Демулен. Мало кто не знал в Париже в 1793 году этого знаменитого трибуна.
В музее стоит чернильница Демулена — она была его орудием борьбы. Газета Демулена — всегда обличительная, язвительная — соперничала с «Другом народа» Марата.
Демулен — друг детства Робеспьера, вместе с ним сражался за республику, голосовал за смерть короля. Подобно Робеспьеру, в начале революции он страдал от нужды, не имея ни постоянной квартиры, ни обеда. Осуждённый с группой дантонистов, он не хотел умирать, и его письма к жене — вопль цепляющегося за жизнь человека.
Ко времени ареста и процесса дантонистов Конвент утвердил декрет, по которому подсудимые в Трибунале могли отвечать лишь «да» или «нет».
В повозке бессменного генерала от гильотины — палача Сансона, имя которого приводило в трепет суеверных парижан, Демулен рыдал и цепенел от предсмертного страха. Дантон развлекал его шутками. Неделей позже взошла на эшафот Люсиль Демулен, красивое лицо которой на портрете в музее кажется живым. Она казнена одновременно с Шометтом, непреклонным обвинителем буржуазии. Прокурор Шометт был любимцем бедняков, которых, привлекали его колкие речи и честная беспощадность.
Среди портретов революционеров одна голова надолго приковывает внимание. Маленькое кошачье лицо, замкнутое и недоверчивое. Светлые глаза смотрят равнодушно, но узкий рот сомкнут упрямо. Пудреные волосы приглажены и подчёркивают желчную окраску лица. Это Робеспьер, Неподкупный, последовательнее всех проводивший диктатуру революционного мещанства и защищавший её с железным упорством. Неподалёку от стены в стеклянном шкафу стоит глиняная миска, кокетливо разрисованная цветами, с выемкой с одной стороны. Это бритвенная чашка Робеспьера.
Семья квартирохозяев — плотника Дюпле — сохранила миску, что было нелёгкой задачей после 9 термидора. Как известно, Дюпле были трогательно и искренне преданы Робеспьеру, и после его казни дом их разгромили, арестовав плотника, его жену, детей. Миска попала к другу Робеспьера Дидье, потомки которого передали её музею.
С бритвенным тазиком Робеспьера в коллекциях революционных реликвий соперничает ванна Марата. Это та самая калошеобразная ванна, в которой был зарезан Марат. Страдая чесоткой[4] и другими недугами, нажитыми в годы гонений и подполья, Марат проводил дни в тёплой серной воде,
Это успокаивало его страдания. Марат в это время был наиболее известным человеком в Париже. Конвент и Робеспьер боялись его возрастающего влияния на граждан. Преданность революции доходила у Марата до фанатизма. Газета «Друг народа», которую он издавал, приводила в трепет преступников и изменников революции. «Друг народа» требовал расправы с попами и аристократией. Марат был неумолим. В последние месяцы жизни его здоровье ухудшалось, он погибал. Шарлотта Корде убила умирающего.
Ванна, окрашенная кровью Марата, побывала в витринах старьевщиков и на аукционах. В конце концов её купил паноптикум восковых фигур в Париже, так называемый музей Гревена.
Под стеклянным балдахином в одной из зал музея революции находится самокатное кресло. Рыжая бархатная обивка плешива, колёсики испорчены. Шестьдесят лет тому назад кресло привезла из провинции неизвестная женщина и предложила его музею. Она оказалась внучкой Кутона, знаменитого диктатора и друга Робеспьера, подагрика[5], прикованного к коляске, которая заменяла ему бессильно болтающиеся ноги. Кресло это преподнесли Кутону члены Конвента.
После Термидора оно было увезено вдовой Кутона в провинцию; через сто лет его нашли где-то в сарае и передали музею.
В жизни Кутона кресло играло большую роль. Не имея его, он был в постоянной зависимости от огромного жандарма, приставленного к нему для услуг Коммуной Парижа. Жандарм переносил его на руках. Кресло, приводившееся в движение двумя ручками, дало возможность Кутону перемещаться без посторонней помощи. На нём он ездил по городу, внушая страх или почтение, подъезжал к Конвенту, где он часто выступал. Чем нежнее звучал его красивый голос, тем суровее было то, что он требовал. На этом же кресле он мчался по улицам Парижа накануне Термидора, освобождённый от первого ареста членами Коммуны. Рядом бежал охранявший его жандарм. В день Термидора кресла не было. Кутона таскали под мышкой, как пакет, сперва — спасая, а потом — предавая. Он пытался покончить с собой, но неудачно. Казнь его была потрясающе жуткой. Около четверти часа палач Сансон и его помощники прилаживали парализованное тело Кутона на платформе гильотины. Его неподвижные ноги скатывались и мешали.
В музее революции нет портрета Кутона. После Термидора, в период кровавой реакции, его портреты сожгли на площади в его родном городе.
Галерея комнат Великой буржуазной французской революции заканчивается залом Наполеона. Наполеон — пожизненный консул, Наполеон — император, расцвет Первой империи и, наконец, Наполеон Низверженный.
Из музея Карнавале я отправилась в Национальную библиотеку, где нашла много документов, книг, газет и гравюр, посвящённых жизни современниц и участниц первой революции Франции. Пришлось поработать в архивах. Париж, Канн, Лион и другие города, где некогда жили героини этой книги, рассказали мне о давно минувших годах.
Сладостен труд писателя, восстанавливающего живые черты былого, пытающегося вдохнуть жизнь в то, что казалось мёртвым. И если удача сопутствует ему, он, подобно Пигмалиону, оживившему Галатею, испытывает особое, ни с чем не сравнимое чувство радости и вдохновения.