Падежные и словообразовательные сложности – не единственные из тех, с которыми вы столкнетесь, изучая ворватоильское наречие. Не меньше затруднений вызовет использование всех шести времен, необходимое для получения полного учебного свитка. Если прошлое, продленное прошлое, настоящее, несвершенное будущее и будущее, как правило, удается освоить большинству учащихся, то вневременная позиция порой остается неосвоенной. Именно такой позицией написана основная часть Бирюзовой книги, «Откровений Блюстителя» и «Саальпнинских записок».

Указанные в этих текстах события происходят в едином, неразделенном времени – они не завершились в прошлом, не продолжаются в настоящем и не будут происходить в будущем, они существуют в неразделенной бесконечности.

Вневременная позиция также использовалась в ворватоильском стихосложении, а в редких случаях и в разговорной речи. Освоение этой позиции требует дополнительного изучения муэрдинских толкований.

К лагерю наемников мы выдвинулись с опаской. Тарх мог умолчать об охране, оставленной Горсингом или Гийюдом. Пожалуй, я единственный полностью доверял словам наемника, но у меня, конечно, на то были свои причины: рассказанное им совпадало с тем, что я увидел во сне.

Нордис спокойно отреагировал на известие о том, что мы наткнулись на Тарха. Так же спокойно он принял краткий рассказ о его смерти. Никаких вопросов гирвиндионец не задал и только согласился, что нужно спешить, пока красные не вернулись в лагерь.

Как бы нас ни поторапливала Эрза, продвигаться слишком быстро мы все равно не могли. Во-первых, нас сдерживала Шанни – что бы ей ни говорили, девушка шагала так же неторопливо, как и по уличкам Лаэрнора. Во-вторых, Тенуин настаивал на предельной осторожности – допускал, что нам еще встретятся новые, куда более тщательно скрытые ловушки.

Кажется, Тарх так до конца и не понял, кто мы и зачем тут оказались. Видел Эрзу, возможно, узнал Миалинту, если когда-то раньше встречал ее в Эйнардлине, и наверняка решил, что в Авендилл пришла помощь, которую так ждал Горсинг. Присутствие незнакомых людей и Теора его смутило, но у Тарха не осталось ни времени, ни сил во всем этом разобраться. Должно быть, поэтому наемник сказал нам правду – лагерь мы обнаружили, как он и обещал, в трех кварталах от смотровой крыши.

К этому времени я успел переговорить с Тенуином. Сделать это было непросто. Следопыт шел впереди отряда, но возле него всякий раз оказывались то Феонил, то Теор. Отчаявшись, я уже подумывал дать Тену прямой знак. Этого не понадобилось. Он и сам все понял. Отослал Теора идти вдоль правой линии домов и следить за окнами.

Эрза и Нордис были в десяти шагах позади нас, так что говорить приходилось тихо.

– Феон оставил записку под ногой Тарха.

Тенуин повернул ко мне голову. Его лицо по-прежнему было скрыто под маской капюшона: плотная коричневатая ткань, матовая поверхность выпуклых бикуляров, плотная черная сетка для дыхания, по краям которой вшиты крохотные ниобы с защитными травами. И все же мне показалось, что Тенуин удивлен. Я поторопился как-то оправдать свою находку:

– Мне показалось, что Феонил хочет что-то сделать. Вот я… вернулся проверить.

Следопыт кивнул и теперь вновь смотрел вперед.

– «Эрза Нордис шесть чужих. Ищем выход потом чужие враги. Ночь по Малой луне знак пятой команды три удара повтор». – Я в точности повторил содержание записки, затем сказал, что оставил лишь последнее предложение, а другие слова затер кровью.

Тенуин продолжал осматривать дорогу, изредка склоняясь к ее поверхности или подбрасывал вперед камешки и наблюдал за их падением, но я не сомневался, что он внимательно меня слушает.

Какое-то время мы шли молча, затем следопыт спросил:

– Что ты об этом думаешь?

– Феонил хочет примирить Эрзу и Горсинга. Они оба для него важны.

– Еще.

– Пока мы не выбрались из Авендилла, никто из них против нас не выступит. Мы все угодили в одну тонущую лодку и сейчас не до выяснения отношений.

– Еще.

– Феонил почти всегда караулит во вторую смену. Малая луна сейчас поднимается к полуночи и стоит до двух часов. Все совпадает. Феонил подаст знаки. Какие-нибудь из тех, что он подавал на Старой дороге. Горсинг или кто-то из его людей поймет их. Вряд ли Феонил сможет передать большое сообщение. На Старой дороге они ограничивались простыми указаниями. Думаю, Феонил просто сообщит наше положение и призовет Горсинга. Как раз после смены или перед рассветом встретит его и обо всем ему подробно расскажет.

Пока Тенуин осматривал очередной завал на дороге и выбирал, с какой стороны его обойти, Нордис, Эрза и Феонил нас нагнали, так что наш разговор прервался. Вскоре подтянулись Теор и Миа с Громом, вынужденные присматривать за неизменно медлительной Шанни.

После завала мы с Тенуином ускорились и постепенно отдалились от остальных на безопасные пятнадцать шагов.

– Почему ты оставил записку? – спросил следопыт.

Мне больше хотелось услышать его мнение, но я терпеливо отвечал на вопросы, зная, что Тенуин выскажется лишь после того, как я полностью удовлетворю его любопытство. Он всегда так поступал – вопрос в обмен на вопрос.

– Подумал, что так у нас будет преимущество.

– Преимущество?

– Мы осмотрим их лагерь. Потом уйдем. Они найдут убитого Тарха, и мы окажемся в равном положении. Мы знаем о них. Они будут знать о нас – по следам поймут, сколько у нас человек, смогут определить, в каком направлении мы двигаемся. Что они предпримут, нам неизвестно. Если же Горсинг получит записку – именно такую, обрезанную, – мы окажемся впереди ровно на один шаг.

– Если записка попадет к красным, они устроят облаву.

– Не попадет. – Я сказал это слишком уверенно, поэтому поторопился объяснить: – Они тут уже месяц. Взаперти. Не могут поймать Пожирателя. Отчаялись. Но сомневаюсь, что близость смерти их сплотила. Скорее всего, Горсинг захочет тайно переговорить с Эрзой – на случай, если придется выступить против красных. Я стер упоминание чужаков. Горсинг решит, что Эрза наконец привела подмогу. Если верить Тарху, он просил ее привести десять человек. Шансы уравняются. Тринадцать против шестнадцати – не так уж и плохо. Вот тебе и преимущество. Введем Горсинга в заблуждение и привяжем к нему ниточку – только дерни, и он придет в то место, которое мы сами выберем.

– Тринадцать против шестнадцати, – медленно повторил Тенуин.

Спокойствие в его голосе ошпарило меня. Я сдавил кулаки. Отругал себя за собственную глупость. Слишком увлекся, не подумал… Можно было сыграть дурака – сказать, что ошибся в подсчетах, и рассмеяться, но я уже хорошо знал следопыта и понимал, что для него такие сцены лучше не устраивать. Тенуин не станет уличать меня и задавать мне новые вопросы, он просто замкнется и будет выжидать, а в нужный момент поступит так же – скроет от меня что-то важное. Отступать было поздно, так что я просто кивнул:

– Да. Именно так.

Тенуин наравне с Громбакхом и Миалинтой был в числе тех немногих, кому я доверял. К тому же именно с Тенуином я впервые позволил себе открыто говорить о браслете, о его влиянии. И следопыт был единственным, кому я рассказал о струнах, о серебристой сети, о том, как мне удается предвосхитить чужие поступки. Однако я не торопился открываться перед ним полностью. Что-то сдерживало меня.

Я вдруг понял, что боюсь Тенуина. Готов доверить ему жизнь, всегда жду от него подсказки и все же боюсь. Тут, конечно, сказалась история следопыта – то, что Громбакх успел рассказать мне в Лаэрнорском лесу. Охотник, раненный бихчахтом и понимавший, что нам придется ночевать в чащобе, наверняка сказал куда больше, чем мог бы себе позволить. Предчувствие смерти развязывает язык.

– Значит, один из людей Горсинга и один из красных погибли, – заключил следопыт.

– Их поглотил Пожиратель.

– Ты в этом уверен?

– Да.

– Когда это случилось?

Я приоткрыл рот и понял, что ответить на этот вопрос не могу, потому что этого в действительности еще не произошло. Вторая ошибка за один короткий разговор – слишком много даже для меня.

– Они умрут ближе к вечеру.

Услышав мой ответ, Тенуин остановился. Помедлив мгновение, вновь пошел вперед. Я едва сдержал улыбку – никогда прежде не видел, чтобы следопыт так реагировал.

– В Дикой яме?

– Да.

– Значит, Тарх сказал правду, и мы можем спокойно осмотреть их лагерь?

– Да… Скорее всего. Я не уверен, что все будет именно так.

– Но записку ты нашел.

Тенуин обо всем догадался. Я поторопился сменить тему. К тому же мне при всем желании не удалось бы объяснить следопыту, как я обо всем этом узнал. «Увидел во сне» – прозвучало бы глупой отговоркой.

Тенуин, конечно, понимал, что тут дело в браслете, и этого было достаточно.

– Можно еще вернуться к Тарху, – сказал я.

– Ты все сделал правильно. Мы ничего не потеряем. Так даже лучше. Если б не записка, Горсинг мог бы обо всем рассказать красным. Началась бы облава. Гийюд бы так этого не оставил.

– Ты знаешь Гийюда?

– Слышал о нем… Теперь же Горсинг не поднимет шум. Будет ждать сигнала.

– Убитый Тарх его не смутит?

– Смутит, но у него не будет выбора. Рассказывать Гийюду об Эрзе он все равно не станет. В конце концов решит, что там, на крыше, произошло недоразумение – кто-то из людей Эрзы мог не признать Тарха, напал на него по ошибке, а когда понял, что к чему, оставил записку.

– Не самое логичное объяснение.

– Да, но Горсингу придется довольствоваться именно таким.

– Что будем делать с Феонилом?

– Ничего. – Тенуин заметил, что к нам подходит Миалинта, поэтому договорил коротко и быстро: – Не позволим ему подать сигнал. Придержим. Может, пригодится. Записка убережет от облавы, и то хорошо.

Не один я с опаской следил за изменением собственного тела. Миалинта была порождением лигура – фаитом и до сих пор не могла даже представить, какой будет ее жизнь, как ее тело и сознание отзовутся на все эти испытания. Пока единственной заметной странностью, не считая привычных странностей фаита, было то, что радужки ее глаз меняли цвет в зависимости от настроения. С каждым днем эта взаимосвязь становилась все более очевидной. Сейчас зрачки Миалинты были темно-зеленые, и я уже узнал, что это означает сосредоточенность и любопытство.

– О чем разговор? Что-нибудь случилось?

Ничего вразумительного я на ходу не придумал и отчасти сказал ей правду:

– Да вот думаем, как красные отреагируют, когда найдут Тарха.

Миалинта с готовностью присоединилась к такому обсуждению, предположив, что магульдинцы устроят облаву, если только у них вообще остались силы после всех стычек с зордалином.

Вскоре мы добрались до лагеря красных и Горсинга. Изначально я думал, что они выбрали дом Нитоса лишь из-за того, что там жил книжник, – надеялись найти какие-нибудь записи или указания на то, что именно хранилось в его комнате. Теперь же я понял, что эта причина явно была не единственной.

Мы и прежде встречали в Авендилле удивительные островки, не тронутые запустением. Это мог быть совсем крохотный закуток где-нибудь посреди разгромленного здания или целый угол одной из его комнат. Все вещи там сохраняли привычную насыщенность цвета. Ни паутины, ни пауков. Чистота и порядок, будто от исхода горожан прошло не двенадцать лет, а каких-нибудь полчаса. Так бывает, когда возле стены долгие годы стоит шкаф или трюмо, а сдвинув его, находишь изначальный рисунок тканевой завесы, которая в других местах давно поблекла, утратила четкость линий и серебристое напыление.

Даже запахи в таких островках застывали – те, что должны были давно выветриться: масел, травяных настоек, жевательных смолок или какой-нибудь еды. Да, это были единственные места в Авендилле, где все еще можно было уловить хоть какой-то аромат, отличный от запаха сухой пыли.

Эти странные места пугали и привлекали одновременно. Чем-то они напоминали Бортлин-Гир – Тихий дол Лаэрнорского леса, разве что в них не было той духоты, но затаенность царила та же. Если в остальном городе время бежало чересчур быстро, изнашивая и обращая в руины здания, которые могли бы простоять не меньше полувека, то здесь время, кажется, остановилось. Вспомнились слова Пилнгара: «Времени нет. Часы отмеряют движение материи, не более того. Изменение этой материи. Непрерывная цепочка причины и следствия».

Всегда просматривалась четкая граница, разделявшая общее запустение, и такой островок – будто очерченная полоса ровного круга, но никакой логики в ее расположении не было. Круг мог запросто рассечь пополам какую-нибудь мебель, дверь и даже стену.

Помню, как я подошел к платяному сундуку, увидел, что треть его крышки обратилась в труху, медные оковы и завитушки позеленели и частично осыпались, а две трети сохранили изначальную новизну – ни пылинки, ни царапины. Подняв крышку, треть которой сразу обломилась, я заглянул внутрь и увидел, что та же участь постигла и сложенную в сундук одежду – неизменная граница разделяла потемневшую часть ткани от части мягкой, пахнущей хвойным мольником.

Несмотря на призывы Тенуина, я тогда задержался в той комнате и обнаружил, что круг чистоты на потолке значительно меньше такого же круга на полу. Поднявшись на второй этаж, а затем спустившись в подвал, я наконец понял, что такие островки заключались в самый настоящий шар, кажется, расположенный совершенно произвольно, будто кто-то забавлялся, надувая гигантские мыльные пузыри и отправляя их летать по Авендиллу. Пузыри разнесло по разным кварталам, они проходили через стены и крыши, а потом, как по щелчку, замерли – и пространство, угодившее внутрь пузыря, почему-то оказалось защищено от увядания. Пожалуй, пузыри тут не лучшее сравнение, но оно, пожалуй, наиболее точно передает форму таких островков и необъяснимую случайность их расположения.

Вчера вечером Эрза предложила заночевать в таком тихом местечке, надеясь, что под защитой его невидимой границы мы окажемся в безопасности, но Тенуин этому воспротивился, более того – посоветовал вообще к ним не приближаться и по возможности не заходить внутрь.

– Самые гиблые места начинаются там, где все кажется безопасным, – повторил я не раз слышанное от следопыта.

– Так и есть, – согласился Тенуин.

Следопыт был прав. И все же мне бы хотелось провести хоть одну ночь в таком островке – посмотреть, как на это отзовется мое тело, мой ум, а главное, как поведет себя браслет. В конце концов, через три дня мы все могли умереть вне зависимости от того, удастся нам выполнить задание Азгалики или нет. В такой ситуации глупо так уж одержимо сторониться опасностей.

После всего этого можно представить наше удивление и наш испуг, когда мы обнаружил, что дом Нитоса, где Гийюд и Горсинг устроили лагерь, в отличие от всех соседних домов, единственный избежал запустения. Даже глина на его стенах не растрескалась, будто магульдинцы, потеряв надежду изловить Пожирателя, от безделья и тоски принялись восстанавливать обветшавший город.

Это было первое подобное здание в Авендилле – не тронутое разрушением, не опустошенное и даже не запыленное изнутри, с опрятными комнатами, где на столах по-прежнему лежали выглаженные скатерти, а кровати были застелены чистыми стегаными накидками. Если я хоть отчасти был прав, предположив, как по городу разлетались пузыри, способные защитить от времени, то на дом Нитоса наверняка опустился самый большой из них – он окутал не только здание, но даже дворовый сад, два садовых переливника, мощенные кирпичом дорожки и большой цветник.

Лишь пройдясь между двумя рядами цветущего пузырника, взглянув на фосфулины, растущие строго по рейкам и призванные заменить уличные ночники, на развешенные под крышей веранды ивовые клетки с живыми, причудливо порхающими аольными бабочками, я понял, до чего соскучился по насыщенным запахам и ярким цветам. Мы не пробыли в Авендилле и двух дней, но казалось, что бесцветное уныние его руин сопровождало нас едва ли не целый месяц – достаточный срок, чтобы принять его настроение и смириться с ним. «Времени нет. Есть движение».

Дом Нитоса смотрелся довольно скромным – по меркам больших городов, но здесь, в Авендилле, он наверняка был одним из самых дорогих и привлекательных. Двухэтажное здание, не в пример другим домам, построенное из карнальского камня и по торцам усиленное шлифованными глыбами голубого гранита. Бесконечное переплетение лепных узоров на главном фасаде, отчасти напоминавшее резьбу на зданиях Багульдина. Изнутри все помещения были отделаны сосновыми панелями с перемычками из темно-коричневых каменных плашек.

Шесть комнат, в пяти из которых лежали вещи наемников. Ночевать они предпочитали не в самóм доме, не в хозяйской пристройке и даже не в стойле, а в соседнем, отчасти разрушенном и полностью опустошенном здании. Надо полагать, Гийюда и Горсинга также смутило такое вырванное из времени пространство. При этом наемники бережно отнеслись к дому книжника – не вынесли ни одной кровати или козетки, спать предпочитали на привезенных с собой соломенных тюфяках.

Подобная бережливость удивляла. Ни грязи, ни мусора. Даже тонкие занавеси балдахинов и ширмы из рисовой бумаги остались непотревоженными. Все ценное стояло на местах нетронутое. Агатовые подвески на двухъярусных люстрах, золотые оправы настенных часов, картины в резных рамах. Прозрачные, осененные серебряными колпаками статуэтки из меернарского фарфора. Латунные держатели для свитков смягченного пергамента и витые треножники, на которых возвышались хрусталиновые макеты зданий. Нитос не скупился на богатые украшения, но и не стремился заполонить ими пространство. Во всем этом чувствовался сдержанный вкус обеспеченного человека.

Запасы провизии, к сожалению, оказались скудными, но мы обрадовались и тому, что нашли. Овощи, консервированные солевым раствором с добавлением лепестков цейтуса, крапивные хлебцы, солонина и вымоченные в хмеле комочки ржаных толвов были куда лучше лепешек из Лаэрнора. Кроме того, мы нашли лечебные травы и не преминули ими воспользоваться. Прежде всего Миалинта сменила Громбакху повязку – обработала его рану мазью из болотной мяты. Затем уже каждый из нас сделал по несколько глотков маренной настойки – средства, призванного смягчить отравление и отогнать сонливость.

Лошади и триголлы стояли на заднем дворе. Увидев их, мы оживились. В теплом запахе навоза и смазочного масла угадывался аромат свободы. Не хотелось верить ни в действие яда, ни в то, что дорога из Авендилла перекрыта барьером, всякий раз возвращающим тебя назад, в город, ни в то, что где-то поблизости рыщет зордалин.

Там же, на заднем дворе, стоял и закутанный в дерюгу куб, в котором Гийюд рассчитывал вывезти зордалина. Это была громоздкая конструкция из толстых хрусталиновых стенок, соединенных друг с другом продолговатыми медными полосами. Куб стоял на сколоченном из досок помосте. Сверху медных вкраплений было значительно больше, там же располагалось нечто вроде крышки, сейчас защелкнутой на шесть массивных скоб. Все швы куба оказались плотно промазаны смолой и какой-то липкой зеленой смазкой, будто куб предназначался для перевозки воды. В высоту он едва достигал одной сажени, а каждая из боковых стенок вытягивалась на четыре аршина, не меньше. В таком можно было уместить сразу двух или трех человек. В остальном ничего примечательного мы в кубе не обнаружили.

Лошади встретили нас безучастно. Они были почищены и давно расседланы, однако выглядели уставшими. Каждая из них стояла плотно зашоренная, стреноженная и повязанная сразу на две коновязи. Такая предосторожность удивила всех, кроме меня. С таким же равнодушием я услышал отчет Феонила о том, что в соседнем здании – там, где жили наемники, – возле каждого тюфяка в пол и в стену были вбиты крюки.

– Они там, кажется, не знаю… привязывают кого-то, – растерянно сказал юный следопыт.

– Что? – Эрза нахмурилась.

– Скорее, сами привязываются, – пояснила Миалинта.

В то здание они ходили вдвоем.

– Зачем?

– Не знаю. Но там под каждым крюком по два мотка веревки.

– Шенгинная, витая и промасленная, – добавил Феонил.

– На такую можно коня привязывать.

– Да. А они привязывали себя, – кивнула Миалинта.

– Дикость какая-то. – Теор был озадачен этим не меньше остальных.

Мне, пожалуй, стоило изобразить удивление, тоже о чем-нибудь спросить Мию или даже самому сбегать посмотреть на лежанки наемников, но ничего подобного я не сделал и так опять себя выдал. В который уже раз напомнил себе, что Тенуин слишком хорошо подмечает любую деталь в поведении человека. Он, конечно, заметил мое равнодушие к этой истории с крюками и веревками, поэтому чуть позже шепнул мне:

– Нам тоже привязывать себя перед сном?

Следопыт ни в чем меня не упрекнул, не стал допрашивать – просто задал конкретный вопрос, ответ на который был действительно важен для нашего выживания. Я растерялся. Чуть ли не впервые Тенуин пришел ко мне за советом. И готов был беспрекословно ему последовать. Сложно придумать что-то более глупое, чем то мимолетное, но отчетливое удовлетворение, которое я испытал, – неожиданное превосходство над следопытом оказалось приятным.

– Я бы сказал.

– Хорошо. – Следопыту было достаточно такого ответа.

– Если б что-то знал, обязательно сказал бы, – добавил я и тут же захотел себя придушить за эти слова. Будто такой оговоркой мне удалось что-то скрыть.

Тенуин ушел дальше – поднялся на второй этаж, а я задержался на первом. Чувствовал себя как никогда паршиво. Я был неприятен сам себе. В утешение только предположил, что на моем поведении сказывается усталость, действие яда и браслет, пытающийся навязать мне чужую волю и, возможно, пытающийся изменить мою сущность. Так или иначе, времени на самокопание не было, и я продолжил осмотр дома.

Единственная комната, в которой не нашлось вещей наемников, располагалась на первом этаже. Библиотека. От коридора ее отделяли две ступени. Сразу за дверью начинались сосновые шкафы с книгами – от пола до потолка. Старые коричневые корешки и множество свитков. Возле единственного окна стоял широкий громоздкий стол: толстая, в четыре пальца, столешница, массивные ножки, вырезанные в виде передних лап маргул, крепкие бортики с держателями для свитков и письменных принадлежностей, высокая каменная лампа со стеклянной емкостью для масла – по тончайшим узорам, покрывавшим камень, угадывалась рука багульдинских мастеров. К столу был приставлен тяжелый, обитый давно почерневшей кожей стул, на ближней стене висели три портрета. Вместо привычного камина виднелось отопительное углубление, настолько крохотное, что туда едва уместилась бы одна вязанка дров. Рядом – латунная поленница, держатель для кочерги, покрытое серым дельтином кресло и бархатистая подножница. Другой мебели в комнате не было.

На первый взгляд во всей обстановке не таилось ничего странного, и все же хватило нескольких минут, чтобы уловить своеобразие библиотеки и понять, почему наемники почти не заглядывали сюда и не оставляли здесь вещей.

– Ты это слышишь? – Я с сомнением посмотрел на вошедшего в библиотеку Тенуина.

– Вы что-то слышите? – Теор стоял возле стола, изучал лежавшую там книгу.

– Кажется, да. – Я пожал плечами. – Это… Точно.

– Что?

– В тишине. Не шевелись и прислушайся.

Мы втроем замерли. И звуки, которые поначалу едва угадывались, заметно окрепли. Они были повсюду.

В стенах что-то встрескивало, будто там лопались пузыри. Люстра, пусть и неподвижная, начинала скрипеть. Под потолком, возле карниза, что-то шелестело – так ветер гонит сухие листья.

Мы молчали. Старались понять, что именно вызывает звуки, и тут различили, как за окном шумит не то праздник, не то обычное городское веселье. Кто-то распевал трактирные мелодии, кто-то смеялся, кричал. Я не мог разобрать слов. Пытался их выловить, однако они расплывались, превращались в гудение простого сквозняка.

Цокот копыт, скрипы колес, призывы торговцев и возничих. Затем все стихло. Остался только женский смех. Громкий, радостный. Следом опять пришли голоса.

– Вы тут чего? – В комнату зашел Громбакх.

Шумы разом оборвались.

– Что это было? – спросил я Тенуина.

Следопыт не ответил. Вместе с Теором стал изучать лежавшие на столе свертки.

Очередная странность Авендилла. Тенуин был прав – нужно как можно скорее осмотреть дом и уходить.

Вскоре к нам присоединилась Миалинта.

Охотник книгами и свитками не заинтересовался. Просто шел вдоль стен, а потом вскрикнул:

– Ха! Твоя подруга, хангол.

Громбакх указал на висевшие между шкафов портреты. Поначалу они не привлекли мое внимание, но теперь…

На одном был изображен молодой мужчина с узким недовольным лицом. Родовые сигвы, тонкий крючковатый нос, глубокие залысины. Богатый костюм с пышной альбой и огненный веер, для красоты пририсованный над его головой.

– Нитос из рода Мелендарна, – прочитал я.

Ничуть этому не удивился, но, памятуя недавнюю оплошность, тут же спросил:

– Кто это?

– Не знаю. – Гром пожал плечами.

– Род Мелендарна… – задумчиво отозвалась Миа. – В этом роду было немало книжников. Один даже приезжал к нам в Багульдин.

– Книжник, – нахмурился охотник. – Этой пакости тут не хватало.

На втором портрете красовалась женщина лет тридцати. Озорной взгляд, мягкие губы. Платье, полностью открывавшее плечевые сигвы. На щеках и лбу – родовые сигвы. В ушах – составные серьги, из которых тянулись золотые нити. Нити переплетались в ажурный узор на скулах и стягивались к тканому держателю на подбородке. Это, конечно, была жена Нитоса – та самая, из-за которой он влез в историю с черноитами Лаэрнора.

С третьего портрета смотрела ничем не примечательная бледная девочка в скромном белом платье. Судя по всему, дочь Нитоса.

Я уже хотел спросить Громбакха, о какой подруге он говорит, а потом взглянул на латунную табличку под рамой второго портрета. Не сдержавшись, присвистнул.

– Вот и я о том же, – без улыбки кивнул Громбакх.

– Что там? – Миалинта подошла к портрету. Мгновение осматривала нарисованную женщину, а потом тоже прочитала подпись: – Азгалика из рода Аниона.

– Азгалика… – Теор, кажется, только сейчас заинтересовался нашим обсуждением.

– Азгалика, – кивнул я. – Из рода Аниона. Тот самый род, которому принадлежали соляные шахты под Горинделом, ремесленные села в Северных Землях, а потом и…

– …Лаэрнор, – закончила за меня Миа.

– Значит, Азгалика…

– …была родственницей Суалана.

– Который опустил Пластину молодости в Гусиное озеро и построил в стенах даурхатта здравный городок.

– Да.

– Вот тебе и старуха. – Громбакх отошел от портрета. – Или художник ей льстил, или Лаэрнское болото теперь не молодит, а старит пленников.

– Портрет старый… – заметил я. – Но вопросов все равно много.

– Любопытно, – кивнула Миа. – Знать бы еще, как Азгалика связана с тем, что случилось в Авендилле. И почему она оказалась в Лаэрноре, если жила тут…

Меня же сейчас беспокоило лишь одно – почему Азгалика не сказала нам правду. Почему не предупредила, чего именно опасаться на руинах, почему не рассказала об опытах своего мужа и созданной им комнате?

«Хочу, чтобы вы опустились в самое чрево Авендилла».

«Закройте дверь, которую нельзя было открывать».

Азгалика несколько раз упоминала эту дверь, и поначалу я воспринимал ее как некий образ или даже символ, а теперь уже не сомневался, что Хозяйка говорила именно о двери, ведущей в комнату ее мужа. Но зачем тогда было говорить так путано и непонятно, ограничивая нас во времени и вынуждая действовать вслепую? И я до сих пор не понимал, как именно с этой дверью связан младший брат Теора. Азгалика сказала, чтобы мы ни о чем не задумывались и просто делали то, ради чего отправились в Авендилл. В этом была логика, ведь Теор призывал нас идти именно в ратушу…

Устал от бесконечной путаницы и необходимости постоянно обдумывать каждое слово, каждое решение. Тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Понимал, что все равно сейчас в них не разберусь, только больше себя запутаю и утомлю.

От портретов я подошел к столу. Следопыт успел все осмотреть. Ничего важного не обнаружил. Свертки, пергаментные заготовки, флийные промокашки, набор золотых, серебряных и стальных перьев, латунные чехлы самых разных цветов, емкости с чернильным порошком и чернильница, в которой до сих пор не засохли чернила, впрочем, их мог недавно подновить кто-нибудь из наемников. Несколько стеклянных колб с желтоватой жидкостью. В двух колбах – скрученные листки. И книга. Громоздкий фолиант. Обтянут дубленой кожей, обит дианитовыми уголками. В золотой рамке – узор цветущего дерева Палиатона, составленный из полосок серебра, нефрита и перламутровых вкраплений.

– Что это? – Я отщелкнул две тугие застежки, смотал кожаный ремешок, только что намотанный Теором, и раскрыл книгу.

Пришлось держать переплет двумя руками, чтобы он не грохнул о столешницу.

– Так… – Теор по-прежнему разглядывал портрет Азгалики. – Ничего интересного.

– Понять бы еще, что тут написано… – Я рассматривал зеленоватые листы бернальского тиснения. Волокна древесины почти незаметны. Ровные строки маленьких четких букв. Никаких завитушек или украшений. Строгое написание незнакомого мне языка.

– Да уж. – Громбакх заглянул из-за моего плеча. – Дай угадаю. Книга называется «Двухпудовое молчание»?

– Почему? – не понял я.

– Потому.

– Объясни.

– Шутки не объясняют.

– Ты понимаешь, что тут написано?

– Понимаю… Ну конечно, понимаю! Тут написано… – Гром широко раскрыл рот, обнажив темно-фиолетовые десны, зубы и язык: еще на подходе к дому он сжевал один из последних кубиков клюта. Застыв так, изобразил крик, потом стал шевелить губами, будто что-то говорил, но не издавал ни звука. Этим представлением окончательно меня запутал.

– Гром! Говори нормально.

– М-да… Я так понимаю, от яда даже великие умники тупеют.

– Если и так, то на тебя яд точно действует быстрее.

– Он что-то видит, – неожиданно сказал Тенуин.

Следопыт даже в доме не поднимал капюшон бурнуса. Смотрел на меня через бикуляры.

– В книге что-то есть? – спросил он.

– Что-то есть, – раздраженно ответил я. – Но я же говорю, прочитать не могу, потому что не знаю языка.

Теперь все уставились на меня. Миалинта, Гром и Теор смотрели с одинаковым недоумением.

– Что?.. Вы… – Я начал догадываться. – Вы ничего не видите?

– Тут чистые листы, – уже серьезно сказал Гром.

Склонился над книгой, перелистал, заглянул в начало и конец.

– Чисто… Ни одного знака. А ты…

– Я вижу надписи. Черные строгие буквы. Закругленные, с какими-то треугольниками…

– Это ворватоильский, – кивнул Тенуин.

– И ты?! – вскрикнул Гром. – И ты тут чего-то разглядел?

– Нет. Для меня страницы тоже пустые. Но если записи делал книжник, то, скорее всего, использовал ворватоильский, как на кумаранских свитках.

– Весело… – Гром еще раз перелистал книгу. Взял несколько листков на излом.

– Эти колбы, – произнес Теор. – Красные пытались как-то проявить написанное.

– Да, – согласился Тенуин. – Но не смогли.

– А мы смогли, – усмехнулся Гром. – Ну давай, хангол. Звание главного умника отвоевал, теперь читай.

– Я не знаю языка! – с негодованием повторил я.

– Я знаю. – Тенуин протянул мне чистый лист пергамента и перо в латунном футляре. – Переписывай буквы. Нужно понять, что тут спрятано.

В библиотеку заглянула Эрза. Сказала, что нам лучше уходить, пока никто из красных не вернулся. Мы показали ей книгу. Сказали, что задержимся здесь на какое-то время. Я постарался заверить Эрзу и остальных, что пока что нам бояться нечего, однако доказать это ничем не мог и только напомнил всем слова Тарха: тот говорил, что западню на зордалина, как правило, выдерживали до темноты. Эрзе такой довод убедительным не показался. Встречаться с мужем ей явно не хотелось.

Громбакх предложил взять книгу с собой и продолжить наши опыты где-нибудь в другом месте.

– Не стоит, – качнул головой Тенуин. – Пусть лежит здесь. Мы не знаем, что с ней произойдет, когда она окажется за пределами дома.

– Может рассыпаться? – догадался я.

– Не знаю. Но ее место – здесь.

– И что? – в нетерпении спросила Эрза.

– Дай нам час. – Я сел за стол, не желая терять ни минуты.

Эрза ответила не сразу. Кажется, готова была, не дожидаясь нас, увести своих людей подальше отсюда, но все же сказала:

– Час. Не больше. Феон отметит по солнцу. А мы пока выставим дозор. Будьте готовы, если что, сматываться отсюда по первой команде.

В дозор на крышу, откуда просматривались все подходы к дому Нитоса, а главное – сразу два квартала в сторону Дикой ямы, встали Нордис и Феонил. Эрза заняла позицию на крыше соседнего дома. Мы же остались в библиотеке изучать книгу.

С тех пор как мы оказались в Авендилле, Шанни не вошла ни в один из домов. Всегда оставалась на улице – ждала нас стоя, ни разу не присела. Даже ночь провела на ногах, и никто не знал, испытывает ли она вообще потребность в отдыхе, сне и еде. Мы были вынуждены пользоваться колодезными стойками Авендилла. Понимали, что брать воду из городских разливов опасно, но выбора у нас все равно не было. Поначалу боялись сделать первый глоток, а потом уже пили вдоволь, ни о чем не задумываясь.

– Мертвее не будешь, – сказал тогда охотник.

Каждый раз мы протягивали Шанни полные чаши, но она даже не пыталась их пригубить.

– Воды не просит. Еды не просит. Спать не хочет. Не жалуется, не скулит, – пробурчал Громбакх. – Кажется, я влюбился. Если выберемся, может, мне ее того – приголубить по-доброму?

Никто охотнику не ответил, и он продолжал:

– А дети-то какие будут! Не кричат, не капризничают. Лежат себе поленом – и прекрасно!

Громбакх нарочно говорил так, чтобы Шанни его слышала. Девушка никак не отреагировала на эти слова. Молча ждала, когда мы двинемся вперед. Я бы и сам хотел узнать ее историю: как она оказалась в Лаэрноре, почему там ходила с повязкой на глазах, почему говорила голосом Азгалики, однако понимал, что расспрашивать девушку бессмысленно.

Если в первый день о Шанни вспоминали чуть ли не каждый час – кто-нибудь непременно приставал к ней с вопросами, обсуждал ее внешность или поведение, то на второй день мы как-то совсем позабыли о девушке. Привыкли, что она движется тихой тенью, молчит, и вспоминали о ней не чаще, чем о содержимом заплечных мешков.

Когда мы зашли в дом Нитоса, Шанни вновь осталась на улице. Стояла там довольно долго, а потом вдруг последовала за нами. Этим порядком всех напугала. Пришлось даже отвлечься от книги. Мы с интересом следили за тем, как девушка идет по первому этажу, как подходит к стенам, осматривает их.

– Она что-то ищет? – тихо спросила Миа.

– Они идет в библиотеку, – заметил я.

Шанни в самом деле заглянула в библиотеку Нитоса. Какое-то время стояла на пороге, затем приблизилась к столу, где лежала раскрытая книга. Склонилась над набором перьев, бережно провела по ним рукой, после чего, к нашему разочарованию, вернулась назад, на улицу, и больше в дом уже не заглядывала.

– И что это значит? – Миалинта достала несколько перьев. Покрутила их в пальцах, будто могла подметить в них что-то особенное.

– Кому-то лесные черви проели весь мозг. Остались одни дырочки, и в них гуляет сквозняк. Вот что это значит.

– Очень смешно.

– А я не смеюсь.

– Время, – напомнил Тенуин.

Вернулись к столу. Сейчас было не до всех этих странностей в поведении Шанни.

Я кропотливо, постоянно сверяясь с оригиналом, перерисовывал буквы из книги, а Тенуин, получив несколько предложений, старался перевести их на долгий язык.

Едва увидев первые слова, следопыт подтвердил:

– Ворватоильский. Горный шрифт. Такой чаще используют на севере. В Восточных Землях он редко встречается.

– Справишься?

– Да.

Можно было не спрашивать. Тенуин был из Пекель-Зорда.

Мы торопились. Фрагментов получилось не так много, и по большей части они были странные, непонятные, но в одном мы уверились – в книге подробно описывалось все, что произошло в Авендилле, и оставалось только злиться, что у меня нет времени переписать всю книгу или как-то сделать ее строки видимыми для Тенуина.

Первый абзац я взял из начала:

«Оказавшись в ней, свечу задув, в себе самом очнулся. И лучше места не найти, чтоб скрыть все то, что ценишь. Только сам забрать он мог отсюда то, что спрятал в памяти своей».

– Та еще бредятина, – нахмурился Гром, когда услышал перевод.

Еще один абзац – из середины:

«И так явился зордалин. Себя пожрав, сам вышел Пожиратель. Сменив свою струну, стал гнилью, поглотившей землю, камни, лес, людей».

На абзац раньше:

«Под пологом ночи, укрывшись тканью, проник туда, где был когда-то. Искал богатств, надеялся на власть и силу, но червоточина внутри к себе перетянула».

Абзацы ближе к последним записям:

«Два сундука. С камнями, золотыми слитками, ярхрой и драгоценной тканью. Все вынес, вспомнив, как встречал их прежде, как ими любовался во дворце».

«Плакал. Видел, что в руках осталась плоть от смерти. Ни богатств, ни ценных украшений. Только то, что потерял в далекие года. Насилу вырвал из своих воспоминаний. Убил себя и подарил страдания тому, кого любил».

«Искал ответы, пестовал надежду вновь узреть дитя. Но вынес кубки, каждый весом в три скобленых слитка. Дверь хотел открыть опять, в себе желание переиначить, но перед ним личина разродилась гнилью. Вновь явился Пожиратель, пожравший сам себя».

Все записи были сделаны в таком путаном стиле. Без имен, без дат и уточнений. Самыми любопытными оказались последние строчки, рассказывавшие о том, как толпа личин пришла охотиться на молодого зордалина.

Я допустил, что «толпа личин» – это наемники Горсинга и Гийюда.

– Значит, Тарх сказал правду? – прошептала Миа. – И они в самом деле сейчас на Белой площади пытаются поймать Пожирателя?

– Думаю, что так. – Я кивнул.

Заключительный абзац был посвящен нам, чем порядком напугал и Теора, и Громбакха. В нем говорилось о восьми личинах, пришедших из «червоточащих глубин» в надежде излечиться и попутно «погубивших одинокую личину».

– Одинокая личина – это Тарх? – спросила Миалинта. – Но почему тут написано восемь личин, если нас девять? И вообще почему нас называют личинами?

– Это единственное, что тебя сейчас интересует? – возмутился Гром. – То, что какая-то вшивая книжонка следит за каждым твоим шагом, это нормально?

– Меня сейчас интересует то, что можно понять и использовать. Все остальное подождет.

– Разумно, – кивнул Тенуин.

– «Разумно», – скривившись, передразнил его охотник.

Я не слушал их пререкания. На полотне собранных мною фактов появилось еще несколько прозрачных фрагментов.

«А потом этот проходимец вернулся в Целиндел! И представьте, разбогател. Принес золотые кубки! У кого он только их украл?» Птеард был уверен, что именно Теор виноват в исчезновении Вайрика, его сына.

«Какое ему дело до моих кубков? Это семейное наследие. И не Птеарду спрашивать, почему я решил их продать». По словам Теора, он лишь помог Вайрику сбежать от Птеарда. Как и в случае с Эрзой, Теор оправдывал любое действие против отцовской жестокости.

«Пестовал надежду вновь узреть дитя. Вынес кубки, каждый весом в три скобленых слитка». Кто бы ни вносил записи в книгу Нитоса, у него были все основания записывать именно правду. По меньшей мере ту правду, в которую он сам верил. Зачем что-то скрывать, если потом никто посторонний не прочитает твоих слов… Я посмотрел на браслет, сейчас скрытый под перчаткой цаниобы, со смешанным чувством печали и удовлетворения.

Когда Тенуин переводил абзац про кубки, я внимательно следил за Теором. Он был спокоен. Слишком спокоен. Не торопясь поправил волосы, скучающим взглядом осмотрел грязь под отросшими ногтями.

Я чувствовал, что на моем полотне постепенно собирается общий контур. Нужно было время, чтобы разложить в правильном порядке все, что я услышал от Птеарда, Эрзы, Миалинты, Пилнгара, Азгалики. Все, что узнал об истории даурхатта в Лаэрнорском лесу, Лаэрнского тупика, руин Авендилла… Но времени не было. Не было даже возможности присесть и не спеша обдумать следующий шаг. Последняя надежда – на ратушу. В книге она упоминалась часто. И всякий раз абзац был одинаковым, я быстро научился его распознавать:

«Новый вдох и новый выдох. Дверь открыта, дышит. Из нее сочится гниль. Помнит ратуша все смерти – каждый шаг личин в ней отпечатан черной кровью».

Я окончательно убедился, что именно об этой двери говорила Азгалика. «Закрыть дверь, чтобы она никогда не открылась». Я не знал, как ее закрыть, к чему это приведет и почему никто не сделала этого раньше. Единственное, что мне оставалось, – довериться Теору.

– Все, уходим. – В библиотеку забежала Эрза. – Хватит возиться.

Она была права. Нам предстояло подыскать убежище. В ратушу решили отправиться по утру. Идти туда ночью никто не собирался. Я только надеялся, что Гийюд после неудачи с Пожирателем не рискнет немедленно идти в комнату Нитоса – не хотелось бы завтра столкнуться там с его наемниками.

Напоследок я еще раз осмотрел корешки выставленных в библиотеке книг. Среди них было немало, написанных на долгом языке, и мне стало обидно уходить из дома вот так – не прихватив с собой ни одного тома. У Нитоса наверняка хранились редкие и во многом ценные работы. Когда Эрза с раздражением потребовала не задерживать отряд, я ограничился тем, что взял небольшую, лежавшую на столе Нитоса книгу. Она с самого начала привлекла мое внимание.

«Даурхатты. Новейшие исследования и данные архивов», написанная Фаартом из рода Мелендарна, кем-то из родственников или предков Нитоса.

В поиске убежища мы полностью доверились Тенуину. Эрза больше не вмешивалась и только изредка возмущалась тем, как медленно мы продвигаемся. Я поначалу следил за выбранным направлением и за тем, как Тенуин старается запутать наши следы – выбирает завалы и проходы, на которых труднее всего найти отпечаток, обходит заросли кустов, иногда оставляет Нордиса аккуратно обвалить за нами какую-нибудь глыбу или присыпать наш путь глиняной крошкой. Однако вскоре я весь отдался своим мыслям. И думал, конечно, о комнате Нитоса.

Первый каменщик, которого туда отправил наместник Авендилла, вернулся с ожерельем из камней горнейского опала. Второй вернулся с драгоценной чашей. Сокровища книжника. Но почему Нитос хранил все эти богатства в том месте, куда он затем привел черноита из Лаэрнора? И почему был так уверен, что именно там драгоценности будут в безопасности?

«И лучше места не найти, чтоб скрыть все то, что ценишь».

Теор увел Вайрика из Целиндела. Вернулся без него. И разбогател. Золотые кубки. Семейное наследие? Может быть. Или сокровища Нитоса. Куда более логичный вариант. От кого-то узнал про тайную комнату. Как и наместник Авендилла в свое время, подумал, что в комнате спрятаны родовые сокровища опального книжника. Отправился сюда с Вайриком. Хотел вынести как можно больше, но сумел вытащить только кубки. Поругался с Вайриком – не захотел с ним делиться. Убил его. Почувствовал себя обманутым. Понял, что в Авендилле опасно, и отказался от мысли вернуться сюда в одиночестве. Нанял людей Горсинга, чтобы они охраняли его. Считал, что сокровищ хватит на всех. В последний момент испугался, что Горсинг поступит с ним так же, как сам Теор поступил с Вайриком. Убьет и все заберет себе. Может быть… После таких приключений стоило затаиться, выждать год или два, но Теор не утерпел – отправился в Багульдин, надеясь нанять очередных проводников. Попытать счастье в третий раз. Теперь привести с собой не отряд, а двух или трех человек. Потом поделиться с ними награбленным или как-нибудь от них избавиться.

Я с отвращением поглядывал на Теора, который шел чуть впереди. Отказывался верить ему. Не было никакого брата. Не было счастливого Вайрика, уехавшего в Лощины Эридиуса и открывшего там свою птичью лавку. Как не было и медальона с портретом бабушки.

Я собрал достаточно фактов. Из них складывалась понятная картина. И только один факт не давал мне покоя.

Третий каменщик вынес младенца.

Настоящего, живого младенца в льняных пеленках. Зачем Нитосу понадобился ребенок? Разве что для каких-то опытов с вещами из Лаэрнора. Наместник разрешил выносить из комнаты что-то одно, и каменщик, сжалившись над малышкой, вынес ее вместо драгоценностей. Да, возможно, все так и было…

Мы шли не так уж быстро, но я вспотел. Сказывалась усталость. Расшнуровал цаниобу, распахнул ее на груди. Легче не стало. Жар только усиливался, и это было довольно странно. Теплые капли пота бежали по лицу.

Обратил внимание, что Теор тоже весь взмок. И не только Теор. Громбакх теперь то и дело рукавами тер лоб, ворчал. Эрза, Нордис, Миа – теперь все шли с приоткрытым ртом, будто в полном снаряжении зашли в парную. Вспотел даже Тенуин, что казалось почти невозможным. Одна только Шанни не высказывала беспокойства. Ее кожа оставалась сухой и бледной.

– Что это? – Феонил с удивлением смотрел на мокрую руку, которой он только что провел себе по шее.

Пришлось остановиться. Идти было трудно. По коже распространился зуд немытого тела. Пот заливал веки. Закрыв глаза, я бы с уверенностью сказал, что все вокруг заволокли клубы раскаленного пара, но воздух оставался на удивление прозрачным.

– Что происходит? – не успокаивался Феонил. С его носа падали мутные капли пота.

Из-за духоты я никак не мог надышаться.

Мы теперь все хватали воздух ртом. Феонил и Теор присели на ребровик.

Я подумал, что нас настигла одна из странностей Авендилла. Заметил движение поблизости. Будто промелькнула вспышка на полированной стали. Обернулся. Вспышка повторилась, но теперь с другой стороны. Обернулся во второй раз и понял, что блики появляются от любого движения. Стоит поднять ногу или дернуть головой, как рядом проносится крохотный белый огонек, будто воздух искрит. Я начал водить перед собой руками. Феонил и Теор занялись тем же. Перед нами все чаще и настойчивее вспыхивали крохотные огоньки, и никак не удавалось понять, откуда они берутся.

– Не надо, – твердо сказал Тенуин.

Громбакх уже в раздражении стягивал с себя куртку цаниобы, когда над городом пронесся тяжелый вой – слишком низкий, утробный и потому едва различимый, будто гром, упрятанный в глубину озера. Басовое эхо рассыпалось мягкими отголосками, отчего вспышек в воздухе стало еще больше, и в следующее мгновение все резко стихло. Духота и жар пропали. Легкий ветерок скользнул по влажному лицу – приятное дуновение прохлады. Я улыбнулся, а потом сообразил, что именно произошло. Тенуин тоже догадался. Приблизившись ко мне, тихо спросил:

– На двух наемников меньше?

– Да, – кивнул я, вспомнив, как Пожиратель забрал Аюна и одного из людей Гийюда, представил, как сейчас, в эти самые секунды, Горсинг ощупывает локоть в опасении, что сломал руку.

– Идем, – позвал следопыт.

Нужно было искать убежище. Я и не рассчитывал выспаться этой ночью, но надеялся хоть отчасти отдохнуть перед комнатой Нитоса. Никак не мог забыть слова Горсинга: «Из ратуши никто не возвращается. Ничего, кроме смерти там не найти». Горсинг говорил, что скорее утопит своих людей, чем пустит их в ратушу. Вот только это были не слова, а мысли. Думать о том, как мне удалось в них проникнуть, не хотелось. Я слишком устал.