Отзвук в бархате

Сон настиг Дмитрия внезапно, как удар в темноте, сорвавшись с тех самых кругов ада, по которым он бродил наяву.

Он не видел лица. Только смутные очертания в полумраке его же кабинета, но кабинета искажённого, где тени были гуще, а воздух — плотнее. Его пальцы впивались во что-то тяжёлое и мягкое — бархат. Темно-изумрудный, поглощающий свет, как болотная вода поглощает солнце. Под тканью он чувствовал живое, гибкое тело, отвечавшее ему непокорностью, а яростной, равной силой. Это была не та хрупкая девушка, на которой он женился, и не обезумевшая фурия с бала. Это было нечто третье. Закалённое. Опасное. Та самая, что вернулась из столицы с пустыми глазами и стальной волей, скрытой под слоем притворного пепла.

Во сне не было поцелуев. Было дыхание, горячее и прерывистое, обжигавшее его кожу где-то в области шеи, чуть ниже линии челюсти. Был запах — её кожи, мыльной, чистой, но с горьковатым, неистребимым шлейфом болотной полыни и призраком пепла, въевшимся в саму её суть. Она вела себя как соперник, её руки, сильные и цепкие, не принимали его ласку, а оспаривали её, срывая с него сюртук, впиваясь пальцами в его плечи так, что должно было остаться синяки. И это возбуждало его с неистовой, животной силой, против которой он был бессилен. Он чувствовал, как под его ладонями бархат с глухим шелковым хрустом расходится по шву, обнажая горячую, гладкую кожу её спины, упругость ягодиц. Бедро резко и властно впилось ему вбок, прижимая к стене, и он, теряя контроль, слышал собственный стон…

Дмитрий дёрнулся и сел на кровати, как от удара тока. Сердце колотилось где-то в горле, вышибая дурной сон, по телу разливалась лихорадочная дрожь, а внизу живота стоял тугой, болезненный комок возбуждения. В комнате стояла предрассветная мгла, густая и немая. Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующий пот. Стыд, острый и едкий, подступил комом к горлу. Слабость. Это была слабость. Непростительная, детская.

Он встал и подошёл к окну, глядя на спящий, отравленный город. Мысли возвращались к Лидии. К той, что вернулась. Её маска смирения была безупречна: опущенные плечи, потухший взгляд, тихие ответы. Но иногда, украдкой, он ловил её взгляд, когда она думала, что он не видит. И в глубине этих, когда-то ясных, а теперь затемнённых глаз, тлел тот самый огонь. Огонь из его сна. Ярость. Решимость. Она не сломлена. Она затаилась, как змея. И его, против всей воли, неудержимо влекло к этой скрытой силе, к этой опасной загадке, которую он когда-то хотел приручить, а теперь боялся выпустить на волю. Это желание было словно тяга к лезвию — острое, запретное, иррациональное и сулящее нестерпимую боль.

[ image1 ]

***

Лидию разбудило не кошмарное видение, а ощущение. Ощущение жара и тяжести. Во сне к ней прикасались. Чьи-то руки — нежные, но твёрдые, с незнакомой силой, скользили по её плечам, спине, смывая липкий ужас последних недель. Это не было страстью. Это было странное, щемящее чувство безопасности. Защищённости. Как будто её, замёрзшую насмерть, наконец внесли в тёплое помещение и укутали в мягкие, тяжёлые одеяла. В этом призрачном объятии не было ни боли, ни унижения, лишь тихое, глухое, ритмичное биение чужого, могучего сердца под щекой. И запах… не парфюма, а кожи, чистого белья и чего-то острого, холодного, как зимний воздух.

Но сон перевернулся, как гнилой лист в болотной воде. Сладковатый, тошнотворный запах гари ударил в ноздри, заполнив собой всё. И из тьмы, прямо над плечом невидимого защитника, проступило худое, бледное, как луковица, лицо с плоскими, как у дохлой рыбы, глазами. Незнакомый, но до костей чужой и пугающий образ. Его беззубый рот растянулся в беззвучной усмешке, и тонкий, костлявый палец протянулся к её виску.

Лидия резко села, задыхаясь, как будто её держали под водой. Комната в старинном особняке Бродских была погружена в такой же непроглядный мрак, что и в её кошмаре. Она обхватила колени дрожащими руками, пытаясь отдышаться, выдавить из лёгких призрачный смрад пожара. Сердце бешено колотилось, выбивая судорожный ритм паники.

«Просто нервы, — судорожно думала она, глотая ртом холодный, спёртый воздух. — Просто… переутомление. Слишком много всего. Слишком много горя, слишком много лжи».

Она закрыла глаза, пытаясь поймать обрывки того, первого, доброго сна. Тепло. Чувство защищённости. И смутный, но устойчивый образ… его. Дмитрия. Его усталое, строгое лицо. Его рука, небрежно бросившая ей в карете её же мех. Его молчаливое, но ощутимое присутствие в этих стенах, как единственный бастион против откровенной враждебности его тётушек.

Глупость. Абсурд. Её психика, измотанная до предела, изнасилованная ужасом и потерей, просто цеплялась за единственный знакомый, пусть и враждебный, якорь в этом море хаоса. Пусть этот якорь был её тюремщиком, человеком, объявившим её безумной. Но именно он, по своей воле или нет, дал ей кров, когда её мир рухнул. Именно его усталое, раздражённое, но физически реальное присутствие было единственной константой в её новом, уродливом существовании. Это тепло, это смутное влечение, приснившееся ей — не было желанием. Это была искажизвращённая благодарность отчаяния. Следствие глубокого потрясения и чудовищного одиночества. Не более того. Она не позволит этому быть чем-то большим.

[ image2 ]

***

Прошедший вечер был выматывающим спектаклем. Они с Дмитрием, как актёры, играли свои роли в столовой под

Утренний чай в столовой был немым ритуалом. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь тяжёлую портьеру, упал на Лидию, сидевшую напротив Дмитрия. Она была в простом сером платье, но свет золотил её шею, обнажённую высокой, но не закрытой наглухо горловиной.

Дмитрий поднял глаза от газеты и замер. Он смотрел не на герцогиню. Смотрел на ту самую линию шеи, что являлась ему во сне. Он видел, как под кожей тонко пульсирует артерия. Дмитрий почти физически ощущал память того сна — тепло ее кожи под своими губами, упругость мышц.

Лидия почувствовала его взгляд. Медленный, тяжёлый, изучающий. Она подняла на него глаза. И в этот раз не отвела. Она позволила ему смотреть. Видела, как его зрачки расширились, поглощая золотистый ободок радужки. Видела, как его взгляд скользнул с её шеи на губы, задержался там на мгновение, полное немого вопроса, и снова вернулся к её глазам.

Воздух в комнате сгустился, стал сладким и тягучим, как мёд. Лидия взяла свою фарфоровую чашку. Её пальцы дрожали, и она сконцентрировалась на этом, чтобы не выдать иного тремора, пробегавшего по всему телу.

— Вам… не нравится чай, герцог? — её собственный голос прозвучал хрипло и тише, чем обычно.

Дмитрий медленно, слишком медленно, перевёл взгляд на свою чашку, будто только сейчас вспомнив о её существовании.

— Чай… обыкновенный, — произнёс он, и его голос был низким, с бархатной, непривычной хрипотцей. Он отпил глоток, но его взгляд снова вернулся к ней, пристальный и тёмный. — А ваше платье… — он сделал паузу, подбирая слова. — Цвет вам не к лицу. Слишком… блёклый.

Это была не критика. Это было признание. Признание того, что он видит её. Что он заметил ту самую, другую, в изумрудном бархате его сна.

Лидия опустила глаза, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Она не нашлась что ответить. Да и не нужно было. В звенящей тишине между ними витал призрак их общих, невысказанных снов. Призрак бархата, жара и смутного, пугающего влечения, которое уже нельзя было списать лишь на стресс или слабость. Их берега, холодные и неприступные, начали медленно, неумолимо сдвигаться, гонимые подводным течением их собственных, ещё не осознанных, но уже могущественных желаний.

Отпечаток на губах

Воздух в старой спальне Дмитрия был густым и спёртым, пахнул пылью, воском и тлением — аромат застоя, который он ненавидел всей душой. Он лежал без сна, глядя в бархатную тьму под балдахином, и на его губах горело клеймо.

Сон нахлынул внезапно, как приступ лихорадки.

Он снова стоял в гостиной. Не в новом особняке, а здесь, в родовом склепе. Лица тётушек были размыты, как под водой, но их взгляды — тяжёлые, чешуйчатые, полные яда — впивались в него со всех сторон. И Лидия. Была бледной маской, но под маской — живая, трепещущая плоть. Он видел каждую пору на её коже, каждую ресницу.

Во сне его рука, сжимавшая её подбородок, не была нежной. Его пальцы, с тончайшими перепонками, впивались в ее кожу, оставляя багровые следы. Он не просто поцеловал её. Он вкусил её. Его губы были жестоки и требовательны, он пытался влить в этот поцелуй всю свою ярость — на тётушек, на Ричарда, на этот проклятый род, на самого себя за эту унизительную необходимость что-то доказывать.

Но губы под его губами не были пассивными. Сначала — лёд, ожидаемый, желанный. Потом — крошечное, почти неосязаемое движение. Ответ. Не страсть, нет. Вызов. Её губы дрогнули, приоткрылись, и в этот миг он почувствовал не её вкус, а её дыхание — короткий, горячий выдох, смешанный со вкусом слёз и той самой горькой полыни, что была и в его снах. Её руки не обняли его, но и не оттолкнули. Её пальцы, тонкие и холодные, вцепились в лацканы его сюртука, не для того чтобы притянуть, а чтобы удержаться, как цепляются за утёс в бушующем море.

И этот крошечный, непроизвольный ответ, эта капитуляция, обернувшаяся его собственным порабощением, была слаще и страшнее любой победы.

Сон перевернулся, как гнилой лист в болотной воде. Лидия отстранилась. На её губах, в уголке, алела крошечная капля — его кровь, проступившая там, где она слишком грубо прикусила его губу. Но в глазах не было боли или ненависти. Было холодное, бездонное понимание и торжествующая жалость.

«Теперь ты мой, — прошептала она беззвучно. — Так же, как я твоя. Навеки».

Дмитрий дёрнулся и сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, сдавливая дыхание. Он провёл тыльной стороной ладони по губам, ожидая увидеть кровь. Ничего. Только память. Память о её коже под его пальцами, о её дыхании, о том, как его собственная плоть отозвалась на её крошечный, предательский ответ. Он не просто поставил на ней клеймо. Он впустил её под кожу. И теперь с ужасом понимал, что выжечь её оттуда будет больнее, чем принять.

[ image3 ]

***

Лидия лежала в своей комнате, залитая лунным светом, пробивавшимся сквозь тяжёлые портьеры. Тело её было одним сплошным нервом. Она провела языком по губам. Они всё ещё горели.

Ей снился тот же зал, но в её сне он был залит ядовито-жёлтым, болезненным светом. Поцелуй Дмитрия был не защитой, а печатью. Печатью сделки с дьяволом, к которой её принудили. Его губы в кошмаре были холодными, как мрамор надгробия, а его рука на её подбородке сжимала так, что кости трещали. Она пыталась вырваться, кричать, но её собственное тело предало её. Из глубины, из того самого «сгустка», что прятался под сердцем, поднялась волна — стыдная, густая, обжигающая. Не ярость. Не отвращение. Жажда. Спина выгнулась в немом приглашении, а губы сами разомкнулись в ответ на его жёсткость.

Она видела лица тётушек — Лилит с её удушающей ненавистью, Лилибет с вечным дневником, где она, Лидия, была лишь «причиной». Они были судьями на этом странном ритуальном жертвоприношении. А она — агнец, который по недоразумению начал кусаться и почувствовал вкус крови и власти.

Но затем сон изменился. Лёд его губ растаял, став почти нежным. Давящая хватка ослабла, его пальцы лишь касались её кожи, словно проверяя, реальна ли она, не рассыплется ли в прах. И в его глазах, так близко-близко, она увидела не расчёт, не холодную манипуляцию, а ту же потерянность, то же недоумение, что было в ней самой. Они были двумя тонущими в одном ледяном омуте, и в этом падении хватались друг за друга — не за спасителей, а просто за другую душу, обречённую на ту же гибель.

Она проснулась с его именем, застрявшим в горле, как кость, и с привкусом нектара и яда на языке. Её тело, все её существо, помнило это прикосновение. Каждый нерв пел странную, тревожную песню. Разум кричал о предательстве — памяти родителей, Елены, самой себя. Как она могла ответить? Как эта колющая, щемящая волна тепла могла на миг затмить всю её боль?

«Он использует тебя, — шипел в сознании знакомый голос, голос её ярости. — Это всего лишь жест для чужих. Ты его щит и его оружие в одном лице».

«Но почему тогда он смотрел на меня так, будто мы одни в этой комнате? — робко спрашивало другое, новое и потому пугающее чувство. — Почему в его глазах была та же боль?»

Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить этот внутренний раздор. Нет. Она не позволит этому ослепить её. Этот поцелуй был оружием. И она должна научиться пользоваться им лучше, хладнокровнее и безжалостнее, чем он.

[ image4 ]

***

Утро застало их за одним столом в огромной, мрачной столовой. Тётушки не соизволили спуститься, выказывая таким образом своё высочайшее неодобрение. Воздух висел тяжёлым, неподвижным пологом, нарушаемым лишь звоном серебра.

Дмитрий вошёл бесшумно. Он был безупречен — свежевыбрит, одет в строгий сюртук, маска аристократа на месте. Но когда его взгляд скользнул по Лидии, она поймала в нём ту самую тень, что видела во сне — мгновенную, быструю, как вспышка, неуверенность, сбитый ритм.

Она сидела, выпрямив спину, одетая в своё самое простое, почти аскетичное платье. Но сегодня она не стала собирать волосы в тугой узел. Они лежали мягкой волной на плечах, открывая шею — ту самую, к которой он прикасался вчера. Это был не вызов. Это была проверка.

Он сел напротив. Молчание затянулось, густое и тягучее. Обычно они просто игнорировали друг друга, погруженные в свои мысли. Сегодня игнорировать было невозможно. Призрак вчерашнего поцелуя витал между ними, осязаемый, как запах дыма после пожара.

— Спали хорошо? — его голос прозвучал непривычно хрипло. Он не смотрел на неё, сосредоточенно наливая себе кофе из тяжёлого серебряного кофейника.

— Прескверно, — ответила она, отламывая крошечный кусочек булки. Она не стала её есть, просто катала мякиш между пальцами. — Мне снились кошки. Наглые, хищные. Они царапались, когда их гладили против шерсти.

Уголок его рта дрогнул, почти неуловимо. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах, цвета потускневшего золота, мелькнула искорка чего-то острого, почти улыбки.

— Странное совпадение. А мне снились… щенки. Маленькие, но с удивительно острыми зубками. Кусались за руку, которая их кормит.

Их взгляды скрестились над столом, как клинки. В наэлектризованном воздухе повис невысказанный вопрос. Кто здесь кошка, а кто щенок? Кто кормит, а кого кормят? Кто кого приручил?

Он протянул руку через стол, чтобы взять фарфоровую сахарницу. Его пальцы, длинные, с бледной кожей между фаланг, на мгновение замерли в сантиметре от её руки, лежавшей на скатерти. Она видела каждую прожилку на его коже, чувствовала исходящее от неё тепло. Она не отдёрнула свою руку. Не могла. Её собственные пальцы слегка задрожали, предательски выдав внутреннюю бурю.

— Сегодня начнутся сборы, — сказал он, отводя руку и с щелчком отламывая кусок сахара. Его движения были неестественно резкими, выдавленными. — Я распорядился упаковать библиотеку в первую очередь. Надеюсь, вы определились с тем, что возьмёте с собой из ваших покоев.

— Я возьму только самое необходимое, — тихо, но чётко ответила она, наконец подняв чашку с чаем. Её голос не дрогнул. — Остальное… слишком пропитано запахом этого дома. Он въелся в ткань.

Он замер с куском сахара в руке, затем медленно опустил его в чашку. Его взгляд снова встретился с её взглядом, и в нём мелькнуло нечто похожее на понимание. На солидарность.

— Я понимаю, — сказал он, и эти два простых слова значили в этот миг больше, чем все его предыдущие речи.

Они снова погрузились в молчание, но на этот раз оно было иным. Оно не было пустым. Оно было густым, как старый выдержанный коньяк, и электризующим, как воздух перед разрывом молнии. Они больше не были просто тюремщиком и узником, манипулятором и пешкой. Они стали двумя ранеными зверями, случайно обнаружившими, что их раны — зеркальны. Их связала странная, болезненная и необъяснимая связь, завязанная на одном-единственном, вынужденном и в то же время на удивление честном поцелуе. И теперь оба с трепетом понимали, что этот поцелуй был не концом их старой войны, а самым непредсказуемым и опасным началом новой.