Холодный утренний свет едва пробивался сквозь тяжелые портьеры гостиной Штокманов, оставляя комнату в серых, унылых тонах. Алексей Александрович, с лицом, изможденным бессонной ночью, наполненной кошмарами о падающих масках и дочерних криках, брел в сторону столовой. Каждая мысль о Лидии, о ее "темном сгустке", о позоре, о завтрашнем дне обжигала изнутри, сменяясь ледяным оцепенением. Он мечтал лишь о глотке обжигающего кофе, способного прогнать этот морок.

Внезапно его путь преградил запыхавшийся слуга, лицо серое от волнения.

-Алексей Александрович! Срочно!! – голос сорвался на визг – К вам... гостья! Из семьи Коробейников!

Алексей замер, будто корни проросли сквозь паркет. Второй день подряд Коробейники? Ледяная струйка страха пробежала по позвоночнику. Сердце стукнуло о ребра тяжело, как молот. Коробейники. Древняя, окутанная легендами семья-призрак, строители города, хранители (или творцы?) его самых мрачных тайн. Говорили, они – слуги или тени тех, кого зовут «Старшими». Говорили о вечной жизни, о безобразных лицах, скрытых масками, о власти, пронизывающей город как корни ядовитого плюща. Алексей всегда считал маски театром, ширмой для таинственности. Сейчас же эта таинственность обрела леденящие очертания.

-Гостья ждет в гостиной, хозяин, – голос слуги, словно издалека, вырвал его из оцепенения.

В гостиной, погруженной в полумрак, стояла фигура в длинном черном плаще с капюшоном, на лице – выразительная маска енота из темного дерева. Тишина висела густая, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих в камине углей и собственным гулким стуком сердца Алексея.

-Алексей Александрович, – голос из-под маски был низким, намеренно ровным. – Добрый день. Хотелось бы прийти с благими вестями, но увы…

Алексей механически закрыл дверь, щелчок замка прозвучал громко, как выстрел.

- Добрый? – он фыркнул, звук вышел хриплым. – Он перестал быть добрым с того момента, как вы переступили порог.

- Я и моя семья приносим извинения. Знаю, вчера к вам приходил один из нас. Вы избежали ловушки. Лидия – нет. Голос девушки стал жестким, как кремень. Короткими, рублеными фразами она выложила суть позора: пьяный скандал на балу, унизительное изгнание, шепот о безумии, расползающийся по городу как ядовитая плесень.

– И есть подозрения... сильные подозрения, что на Лидию оказывают магическое влияние. Целенаправленно. Системно. Тот "темный сгусток", что Верея видела... он не ее. Его в нее вложили. И он питается ее болью, делая ее безумие оружием.

-Магия?! – вырвалось у Алексея, словно плевок. Ноги подкосились, он рухнул в ближайшее кресло, схватившись за подлокотники так, что пальцы побелели, чтобы не свалиться на пол.

-Что... что ты несешь?! – голос хрипел, срываясь, глаза дико метались по лицу маски.

-Долг выплачен! Кресло мэра занято! Ради этого я... продал дочь! – последние слова сорвались шепотом, полным саморазрушительной горечи.

- Алексей, ваше возмущение понятно. Обратите его к Старшим, когда мы будем в резиденции... – она сделала паузу, тяжелую, напряженную. – Если хотите моего мнения... бывает, выбираешь не ту пешку. Ошибка одна. Последствия – бездонная пропасть.

-Вы? – Алексей впился в маску-енота. – Вы совершили ошибку? Я – ваша ошибка?! – голос взлетел, сорвавшись на крик, эхом отозвавшись в пустой гостиной.

Из-под маски донесся тяжелый, виноватый вздох. Тонкие пальцы в черных перчатках дрогнули, коснулись застежек у висков. Легкий щелчок – и маска-енот скользнула вниз, открывая бледное, усыпанное веснушками лицо Вереи. Рыжие волосы, обычно такие яркие, казались потускневшими, прилипшими ко лбу. В глазах, обычно теплых и насмешливых, стояла усталая горечь и что-то похожее на стыд.

-Верея? – имя сорвалось с его губ шепотом, полным неверия и предательской надежды. Он шагнул назад, спина ударилась о резную дверную панель.

-Ты?.. Ты из них? – голос окончательно сел, став хриплым выдохом -Все эти годы... ты следила? Докладывала им? – взгляд его метался по знакомым чертам, ища ложь, маску под маской, но находил лишь глубокую усталость и боль.

Верея вздрогнула, будто от пощечины.

-Следила? – горько усмехнулась она, уголки губ дрогнулию

- Я пыталась предупредить! Сквозь щели в масках старейшин я видела их игры! Видела, как они плетут сети для таких, как Лидия! Но кто я была тогда? Дочь без голоса в Совете Теней. Пешка в игре Старших.

Она сделала шаг к нему, руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони сквозь тонкую перчатку.

-Нарушила закон семьи, Алексей Александрович, когда шепнула Лидии о ловушке на балу! Нарушу и сейчас, спасая ее от себя самой и от них! От того, что в нее вложили. Мое раскаяние – не оправдание, а факт. Я жалею о своей слепоте, о том, что не сумела убедить своих... и вас. Не сумела разорвать эти проклятые сети раньше.

Она резко выпрямилась, отбросив снятую маску на ближайший столик с глухим стуком.

-Сейчас не время выяснять, кто больше виноват – я, вы или мои затворники-родственники. Или те, кто стоит за ними. Голос ее звучал неожиданно твердо, обретая металлический отзвук, несвойственный обычной Верее.

- Лидия горит изнутри – и этот огонь – чужой! – и этот огонь не только стыд или вино. Елена беззащитна перед любой бурей. Ольга Витальевна держится из последних сил. А город под вами – она ткнула пальцем в пол, – это не бочка с порохом. Это самое настоящее газовое болото, и искра уже пролетела. Искра в сердце Лидии.

РЕЗИДЕНЦИЯ КОРОБЕЙНИКОВ

...Глава не стала тянуть с церемониями, ее голос резал тишину, как нож:

-Ситуация критична, Алексей Александрович. Пока вы тряслись в карете, наши источники в особняке графа Р. подтвердили: покушение на вашу жизнь назначено на послезавтрашний день. Во время вашего визита на стройку нового газопровода - она сделала легкую паузу, давая леденящим словам впитаться.

-Ох… Алексей, – в голосе впервые прорвалось что-то похожее на сожаление, но мгновенно исчезло.

-Вы неумело наломали дров в газовых болотах. Перекрыли не те трубы, разбудили не тех змей. Змей Старшей Гвардии. Централизация сборов, аудит монополий на болотный газ... – Маска-заяц резко дополнил, его голос скрежетал:

-Вы не просто отрезали им доход. Вы взорвали их корневище. Корни, уходящие к самим Старшим. Теперь ядовитые побеги тянутся к вашей голове.

Глава кивнула:

-Это уже не вернуть. Ошибка сделана. Теперь расхлебывать будем все мы. Мы, кто держит баланс против Старших в тени. Ваш единственный шанс – исчезнуть. Итак: вам нужно в ближайшие часы отправить Ольгу Витальевну и Елену в столицу, под прикрытием срочного лечения. Наши люди встретят их на вокзале и доставят в наше убежище. Она перевела взгляд на маску-лису. Та заговорила мягче, но не менее решительно:

-Лидию мы поместим в нашу клинику «Серебряный Ключ». Не психушку, Алексей Александрович. Заведение закрытое, с лучшими знахарями и защитными чарами. Мы знаем, как усмирить чужеродные сущности. Бродский уже дал согласие под нашим... очень убедительным давлением. Его трость... дрожала, когда он подписывал. Она будет в безопасности и под контролем.

- Я вас понял. Как вернусь обратно, все подготовлю к отправке- Алексей сделал паузу – скорее всего завтра утром отправимся.

-Не тяните. И действуйте аккуратно.

-Понял – произнес мужчина и быстрым шагом покинул помещение.

ДОМ ШТОКМАНОВ

Тяжелые, шелковые шторы в гостиной Штокманов были плотно задернуты, создавая иллюзию уединения. Запах свежесваренного кофе смешивался с тревогой, витавшей в воздухе. Ольга Витальевна замерла с фарфоровой чашкой, наполовину поднесенной ко рту.

-В столицу? Сейчас? – глаза ее широко раскрылись от недоумения и материнской тревоги - Но... Леночка спит! Ночью в дороге ей станет плохо! Ты уверен, что именно там тот врач? Тот, что с института Боткина?

Алексей отвернулся к окну, разглядывая сумеречные тени во дворе, где уже маячили фигуры слуг, запрягающих дорожную карету.

-Да, Оля, – голос его звучал плоско, как выученная роль, лишенная всякой убежденности. Он не мог смотреть жене в глаза, зная, что весь этот «шанс» – лишь ширма для бегства от смерти.

– Коробейники нашли его. Именно он. Профессор Соколов. Это наш единственный шанс помочь Леночке.

Ольга вздохнула глубоко, поставив чашку с дрожащим звоном.

- Хорошо... Хорошо, Леша. Если так надо для Ляли... Ляля! – она обернулась, ища сиделку взглядом.

– Подойди, дорогая. Начни собирать вещички Леночки. Только тихонько, не буди. И не забудь новые микстуры и ее любимого мишку.

Ляля подошла бесшумно, ее лицо было спокойным, маской покорности.

-Да, госпожа. Сейчас соберу все самое необходимое. – Она сделала небольшой реверанс и скользнула в коридор, ведущий к комнате Елены.

В кармане ее фартука лежал маленький стеклянный флакон с маслянистой жидкостью без запаха – «подарок» от того, чей голос она слышала в пустоте. Холодное стекло обжигало пальцы сквозь ткань. Сердце колотилось. «Милый». Его голос, ласковый и настойчивый, звучал в памяти:

-Сожги все, дорогая. Тогда они отпустят тебя. Мы будем вместе. Далеко отсюда. Ты будешь свободна. А Елена... она все равно обречена. Ты же видишь, как она страдает? Это милосердие.

Образ больной Елены, ее доверчивый взгляд, смешался со сладкими обещаниями «милого». Она зажмурилась, видя улыбающееся лицо Елены, доверчиво прижавшейся к ней во время последнего приступа. «Свобода... Вместе... Милосердие...» Слова кружились в голове, заглушая голос совести. -Прости, солнышко, – прошептала она, и тяжелая капля упала на флакон. Потом резко дернула пробку. Резкий, едва уловимый запах горького миндаля на миг ударил в нос, заставив задрожать. Запах обмана и смерти. Она быстро прижала флакон к груди, чтобы не уронить, и вылила маслянистую жидкость на старый ковер у стены, ведущей к лестнице на второй этаж. Жидкость мгновенно впиталась, оставив лишь темное пятно, похожее на кровавое пятно.

Щелчок стального колесика прозвучал как выстрел в гробовой тишине. Резко. Громко. Маленькое желто-оранжевое пламя заплясало, отбрасывая гигантские, уродливо извивающиеся тени на стены. Ляля зажмурилась, на миг увидев в пламени улыбающееся лицо "милого". Сделала шаг к темному пятну на ковре... Бросила зажигалку.

В-Ж-Ж-УХ!

Пламя вспыхнуло не с треском, а с низким, хищным рыком. Мгновенно побежало вверх по лестнице синим, неестественно ярким языком, словно живой огненный змей, жадно лижущий дерево и ткань. Тени на стенах ожили, закрутились в бешеной пляске. Запах сначала был сладковато-приторным (паленый сахар?), потом резко сменился едким удушливым смрадом горящей шерсти, краски и горького миндаля. Температура в холле подскочила как в печи.

Ляля отпрянула. Слишком поздно. Порыв воздуха с лестницы подхватил язык пламени. Он лязгнул по ее ситцевому рукаву раскаленной плетью. Хлопок! Ткань вспыхнула. Синий огонь впился в материю, мгновенно превращая скромный наряд в пылающий саван. Жар ударил в лицо, выжигая ресницы, обжигая кожу. Боль – ослепительная, белая – пришла мгновенно.

-Нет-нет-нет! – дикий, нечеловеческий визг сорвался с ее губ. Она бешено била руками по пламени, но огонь лишь лизал ее пальцы, прилипая, как живая смола. Липкая, горящая жижа растекалась по коже. Запах горелого мяса смешался с миндалем. Она упала на колени, охваченная собственным адом, корчась в немой агонии. Над ней уже бушевал истинный хозяин положения.

ВЖУУУХ! Огонь не распространялся – он взрывался. Он выбивал двери спален громовыми ударами, выбрасывая наружу удушающие клубы черного, едкого дыма. ХРУСТ! – где-то рухнула балка. Крики разорвали ночь:

ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ ВОПЛЬ ОЛЬГИ: – Леночка!!! – заглушённый лающим, рвущим легкие кашлем.

ХРИПЛЫЙ, ЗВЕРСКИЙ РЕВ АЛЕКСЕЯ:

– Горим!!! Выхода нет!!!

ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ, НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ВИЗГ ЕЛЕНЫ – короткий, как удар ножом, и оборвавшийся навсегда.

Голоса слуг, мечущихся в дымовой западне коридоров, как затравленные крысы:

– Спасите! Двери не открываются! Горим!

В комнате Елены огонь нашел ее первой. Стена жара разбудила ее. Девочка вскочила, инстинктивно, как зверек, схватив старого плюшевого мишку, которого Ляля так заботливо уложил рядом. Мишка был мокрым от ее ночных слез.

-Мама?.. – хриплый, потерянный шепот застрял в горле, сдавленное волной едкого, сладковато-миндального дыма. Огонь уже пожирал портьеры, поглощал любимые книжные полки, лизывал края кровати. Тени плясали на стенах, как демоны. Елена метнулась к двери, рука схватила раскаленную докрасна ручку.

ШИПЕНИЕ! Мясо ладони прилипло к металлу. Она вскрикнула от невыносимой боли, отпрянула, прижавшись спиной к пылающей стене. В глазах, широких от чистого, животного ужаса, отражались адские пляшущие тени. Последним, что она увидела перед тем, как стена огня накрыла ее, был расплывающийся в жаркой дымке, улыбающийся лик плюшевого мишки. Раздался звук – тот самый, нечеловеческий визг, оборвавшийся на третьей секунде, когда огонь сомкнулся над ней. Потом в комнате осталось только рев пламени.

Алексей, оглушенный взрывом горящей мебели в кабинете, с размаху выбил окно тяжелым пресс-папье. ЗВОН! Осколки брызнули во тьму. Холодный воздух ударил в лицо, но путь к спасению преграждала стена огня – живая, ревущая.

Он увидел, как в гостиной с грохотом рухнула балка, похоронив под собой портрет Лидии в свадебном платье – лицо дочери, гордое и прекрасное, скривилось в предсмертной гримасе и поплыло, как воск, в жаркой волне, прежде чем исчезнуть. Над камином, где еще час назад висел фамильный герб Штокманов – двуглавый орел, символ их былого величия, – металл пузырился, корчился и стекал вниз каплями расплавленной позолоты, как слезы.

-Леночка... – хрип вырвался из обожженного горла, больше похожий на стон. "Плачет... По счетам..." – эхом прозвучало в голове. И в этот момент огненный вал из коридора, словно разъяренный зверь, увидевший добычу, прыгнул на него. Последнее, что он ощутил – всепоглощающий жар, пожирающий плоть до костей, и сладковато-горький запах собственного горелого мяса. Конец.

Снаружи особняк Штокманов был похож на гигантский погребальный факел, заливая ночь багровым, греховным заревом. Искры взлетали к черному небу, как проклятые души, уносимые в бездну. Стоящие поодаль перепуганные слуги и соседи молились и крестились, слыша только непрерывный, торжествующий рев огня – крики внутри давно стихли. Они сгорели все... и с ними сгорела последняя иллюзия спасения, надежды и самого будущего. От величественного особняка оставался лишь чадящий, обугленный остов, озаряющий мокрые камни мостовой зловещим, похоронным светом. Над пепелищем повис тяжелый, сладковато-горький запах паленого дерева, шерсти и плоти – запах абсолютного конца.

В тени напротив, у фонаря, стояла высокая мужская фигура в дорогом сюртуке. Ричард Безупречный. Он не молился. Не крестился. Его лицо, освещенное багровым отблеском, выражало холодное удовлетворение. Тонкие губы были тронуты едва заметной, торжествующей улыбкой.

Он закурил папиросу, не спеша, вдохнул дым, наслаждаясь зрелищем. Потом развернулся и растворился в темноте переулка, оставив за собой лишь струйку дыма и шепот. Шепот, который уже шипел на перепуганных кухнях, шелестел в конюшнях, полз по мокрым мостовым от одного перекошенного страхом лица к другому:

-Несчастный случай... неисправная печь... а может, сам поджег, спасаясь от позора... бедная барышня Елена... весь дом... сгорели как свечки... Штокманы... конец...

Слухи расползались со скоростью огня, ядовитые и неудержимые, как газы из болотных труб, которые Алексей Штокман так неумело пытался перекрыть.