Вечерний ужин окутал Лидию истомой. Теплый свет керосиновой лампы с матовым абажуром дрожал на дубовых панелях старинных стен. На белоснежной скатерти дымилась курица с хрустящей корочкой, рядом – гарнир из парниковых овощей. Отец, Алексей Штокман, делился новостями о городских делах, его уверенный голос звучал как надежный якорь в этом уюте. Лидия слушала, задавая вопросы, которые вызывали смех и оживленные споры.

Матушка, Ольга Витальевна, нежно поправила прядь волос на лбу дочери. В ее глазах светилась глубокая нежность. Она ловко наполняла хрустальные бокалы рубиновым вином.

После ужина разговоры лились рекой. Лидия купалась в семейном тепле, стараясь забыть о завтрашнем возвращении в дом Бродского. Когда маятниковые часы в углу пробили полночь, семья начала расходиться. Лидия поднялась. Знакомые коридоры с высокими потолками и скрипучим паркетом хранили шепот ее детства. Она поднялась в свои покои. Приглушенный свет ночника создавал островок тишины. Закрыв тяжелую дубовую дверь, она прислонилась к ней спиной. Этот вечер останется теплым уголком души.

Она села за массивный туалетный столик. Медленно, как ритуал, Лидия начала распускать прическу. Каждая шпилька освобождала прядь волос и чуть ослабляла невидимые тиски на плечах. В зеркале тускло отражалось лицо с темными кругами под глазами – немыми свидетелями бессонниц.

- Как же тошно... - шепот сорвался, хриплый и чуждый. Не усталость – глухое отвращение к собственной беспомощности. Кулак сам сжался и стукнул по столику. Шпильки звонко рассыпались. Жар хлынул в лицо. «Как ты посмела? Как позволила?» - застучало в висках. Гнев на себя вспыхнул, ослепительный и яростный.

Лидия резко вдохнула, пытаясь сдержать волну. Возможно, в этом хаосе – начало пути назад? Устроившись в широкой постели под шерстяным пледом, она закрыла глаза. Лунный свет пробивался сквозь кружевные занавески, отбрасывая на обоях в полоску причудливые тени. Они колыхались, будто живые. Надежда на сон растаяла. Мысли-насекомые жужжали в голове.

Время тянулось. Подушка душила, матрас колол пружинами. Тишину нарушал лишь шорох листвы за окном – и собственное бешеное сердцебиение. Обрывки дня, тревоги завтрашнего, страх перед возвращением к Бродскому – все кружилось в голове вихрем.

Свет за занавесками серел. Рассвет близко, а покоя нет. Лидия открыла глаза, уставившись в лепной потолок. Давило. «Тряпка. Инкубатор. Дура...» - внутренний голос не умолкал. Сон бежал от нее.

Лидия резко приподнялась. Шелковый ночник на дубовой тумбочке тускло освещал комнату. Она потянулась к тумбочке... и замерла. Пустота. Ни одной книги. Воспоминания нахлынули: после ужина – бег в библиотеку. Полки до потолка, пахнущие тайной и пылью. Классика, дарующая покой, новинки, манящие мирами. Чтение – щит от ночных страхов. Сейчас – лишь холодная пустота тумбочки. Ностальгия смешалась с острой тоской. Сердце забилось чаще. Вернуть бы хоть тень того уюта... Она закрыла глаза: теплый ореол лампы под зеленым абажуром в библиотеке, шорох страниц, глубокое кресло, поглощающее... Лидия резко открыла глаза. Призраки прошлого растаяли. С трудом оторвавшись от видения, она села на край кровати. Стены в теневых узорах ночника казались чужими. Горло сжалось. Книга. Сейчас же.

- Мне нужна книга, – выдохнула она, голос звучал сипло от напряжения.

Лидия встала, накинула махровый халат с вышитыми инициалами, сунула ноги в бархатные тапочки. Тишина в спящем особняке была глубокой, звенящей. Она шла по знакомым коридорам, где паркет предательски скрипел под ногами, стараясь не нарушить покой. Каждый скрип отзывался эхом детства. Вернувшись за ночником – его теплый ореол стал крошечным маячком в темноте. Тени на оштукатуренных стенах плясали странные, вытянутые фигуры, напоминая персонажей няниных сказок.

У двери семейной библиотеки Лидия замерла. Тишина висела бархатным пологом. Она осторожно открыла дверь. Знакомый мир: полки, вздымавшиеся к потолку, как стены крепости из томов. Воздух был густ от запаха старой бумаги, кожи переплетов и воска – эликсир времени и семейных тайн.

Стол матери стоял у высокого окна. Лунный свет стелился по темному дереву жидким серебром, лаская обложку книги, лежащей в центре. Лидия знала – это новое приобретение Ольги Витальевны, ждущее своего часа для вечернего чтения вслух. «Каждое слово – ключ к новым мирам», – часто говаривала мать.

Взгляд Лидии скользнул по корешкам. Что успокоит? Что вернет сон? Почти бессознательно, движимая отчаянием и жаждой забытья, ее рука потянулась не к новинке, а к знакомому шершавому корешку в потертом синем переплете – «Сладкое приключение». Книга-утешение из отрочества. Хотя бы иллюзия безопасности. Сердце учащенно забилось от дерзости маленького бунта – прочесть раньше мамы.

С едва уловимой хитрой улыбкой она подошла к столу. Аккуратно подняла книгу, прижала к груди, ощущая шершавость обложки. Стараясь не издавать ни звука, она выскользнула, притворив дверь, оставив библиотеку в ее вековой дремоте.

Решив сократить путь, Лидия направилась мимо кабинета отца. Ночь окутала дом. Она была уверена – все спят. Но, приблизившись, увидела: из-под дубовой двери сочится узкая полоска теплого света керосиновой лампы. Снова засиделся... – мелькнуло с усталой досадой. Внутренний голос шептал: Загляни? Но прежде, чем она сделала шаг, из-за двери донеслись приглушенные, но отчетливые голоса – мамин, сдавленный от боли, и отцовский, жесткий, как кремень.

- Я до сих пор не могу... простить тебя за это, Алексей. – Голос Ольги Витальевны дрожал, как надтреснутый фарфор, в нем звенела неподдельная мука. По спине Лидии змеей пробежали ледяные мурашки.

- Прощать не обязана. Принять – твой долг как матери, – ответил Штокман. Его голос, обычно бархатный, звучал холодно и отстраненно, будто читал постановление.

- Нет. Никогда. – отрезала мать. Решимость в ее тихом голосе прозвучала, как удар хлыста.

- Простить тебя за это, Алексей. – Голос Ольги Витальевны дрожал, как надтреснутый фарфор, в нем звенела неподдельная мука.

-Ты сломал ей жизнь, Алексей. Она истлевает заживо. – В голосе Ольги Витальевны прорвалось отчаяние, леденящее душу.

- У каждого своя роль. И долг – следовать ей. – Слова отца рухнули в тишину кабинета, как каменные плиты, безжалостные и окончательные. Воздух в коридоре стал тяжелым, удушающим. Лидия инстинктивно прижалась к прохладной стене, обтянутой шелковыми обоями.

- Ольга, я сказал всё. Решение окончательно. Рисковать семьей не стану. – Голос Штокмана был сжат, как тиски. Решимость боролась с тревогой.

- Ты помешался на этом кресле мэра! – Вырвалось у матери, голос сорвался на высокой ноте ярости, тут же приглушенной. – Ты... ты отдал ее им, Алексей! Отдал нашу дочь! – Шепот был страшнее крика.

Дочь? Меня? Или... Елену? Мысль пронзила Лидию, как раскаленная игла. Сердце провалилось в ледяную бездну. Оцепенение сковало тело.

- Они – союзники. Не враги. Прими реальность, – отчеканил отец, возводя ледяную стену. Тон стал опасно тихим.

- Реальность? – Горькая усмешка прозвучала в голосе матери. – Реальность – это Лидия, бледная как полотно. Призрак в собственном доме! Горькая усмешка скривила губы Лидии.

– А Елена... Ты обещал помочь, а ей лишь хуже! Леночка... Тишина повисла, густая и тягостная. Затем – сдавленный, разрывающий душу всхлип матери.

Рука Лидии судорожно потянулась к латунной ручке – Войти! Закричать! Но ноги оказались свинцовыми. Ледяной, парализующий страх сковал каждую мышцу. Не сейчас. Не здесь. Сжав «Сладкое приключение» так, что корешок впился в ладонь, она отпрянула от двери, как от раскаленной плиты, и бесшумно отступила в темноту коридора.

Слова родителей висели в ушах, жгучие и неотвязные: «Отдал... Сломал... Страдает... Призрак... Елене хуже...». Она шла, не видя пути, спотыкаясь о собственные тени, вытягивавшиеся на стенах в чудовищные очертания. Пустота зияла в груди, заполняемая леденящим ужасом. Дверь спальни захлопнулась с глухим щелчком – звук отрезанной надежды.

Спина с силой прислонилась к холодному дереву, и она бесшумно съехала на пол, обхватив колени, тщетно пытаясь сдержать мелкую дрожь, сотрясавшую все тело. Враги... Отдал... Сломал... Усталость навалилась свинцом, смешанная с тошнотворной тревогой.

Она доползла на коленях до туалетного столика. В мутном зеркале бледное лицо с огромными, темными от ужаса глазами смотрело на нее. Чужое. Пальцы, цепляясь за полированное красное дерево, оставляли холодные, влажные следы. С трудом подняв потрепанный том, она швырнула его на столик. Он шлепнулся, подняв облачко пыли, закрутившееся в луче ночника, как джинн из бутылки. Лидия рухнула на стул. Пальцы судорожно скользнули по прохладной, твердой поверхности, ища опоры. Она машинально потянулась к книге – к спасительной иллюзии.

Пальцы наткнулись не на гладкий синий ко «Сладкого приключения», а на шершавую, потрескавшуюся кожу странного, темно-синего, почти чернильного оттенка. Что-то холодное и тяжелое, словно сама тень, пробежало по коже, когда она коснулась тусклой металлической застежки. Пальцы наткнулись не на гладкий синий коленкор «Сладкого приключения», а на шершавую, потрескавшуюся кожу странного, темно-синего, почти чернильного оттенка. Что-то холодное и тяжелое, словно сама тень, пробежало по коже, когда она коснулась тусклой металлической застежки, покрытой зеленоватой патиной, как старая монета.

Застежка поддалась с сухим, скрежещущим звуком, будто не открывалась десятилетия. Внутри – не привычные типографские страницы, а стопка пожелтевших, хрупких листов, испещренных знакомым, но чужим почерком матери. Почерк Ольги Витальевны, каким подписывали поздравительные карточки, но... искаженный – резкими, рваными штрихами, с дрожью в завитках, будто руку сводила судорога невысказанной боли или ярости. Страницы пахли не только вековой пылью, но и чем-то горьким, терпким – полынью? – и едва уловимым духом старой, затаенной печали.

Взгляд, скользнув вниз, намертво прилип к верхней строке. Слова были выведены с такой силой, что чернила местами прожгли бумагу:

«Я НИКОГДА ЕГО НЕ ЛЮБИЛА И НЕ ПОЛЮБЛЮ…» Ледяная волна ударила от темени до пят. Воздух перехватило. Горло сжал спазм. Его? Отца? Но... как? Мысль не успела оформиться – тело отреагировало первым: желудок сжался в тошнотворном узле, ладони вспотели, а в ушах зазвенело. Рука инстинктивно впилась в грудь, пытаясь унять бешеный стук сердца, готового разорвать ребра. Губы шевельнулись сами, выдавливая хриплый, чужой шепот:

- Никогда... не любила... – Звук собственного голоса, повторяющего эту немыслимую правду, повис в тишине комнаты, нарушаемой лишь ее прерывистым дыханием и.… чуть слышным шелестом страниц, хотя сквозняка не было.

— Это не «Сладкие приключения» … А дневник мамы?

Пальцы, онемевшие от холода и шока, лихорадочно перевернули хрупкую страницу. Бумага хрустнула, угрожая рассыпаться. Взгляд упал на дату в углу. Чернила чуть расплылись:

Июнь 1899-го.

За год до ее рождения.

И следующая строчка, написанная тем же яростным, надломленным почерком, вонзилась в сознание острее отточенного кинжала:

«Этот брак – моя тюрьма, а ребенок в моем чреве – цепь, навечно приковавшая меня к палачу».