6 августа 2018

Чеченский народ прощается с Юсупом Темирхановым, и делает это так, как если бы в селе Гелдаген хоронили, по крайней мере, первого чеченского космонавта, а не умершего в колонии уголовника, осужденного за убийство, но при этом до конца жизни отрицавшего свою вину. «Хотя Юсуп даже в последнем слове не признал свою вину, чеченская общественность в кои-то веки в этом вопросе была солидарна со стороной обвинения», – характерный комментарий одного из скорбящих.

Этот дуализм вины и невиновности, хорошо знакомый и остальной России, например, по первому делу Владимира Квачкова (который, по мнению его сторонников, в Чубайса не стрелял, но при этом в Чубайса, по тому же мнению, очень даже надо было стрелять) создает очевидное противоречие, из которого неуклюже попытались выкрутиться пиарщики Рамзана Кадырова, опубликовавшего в своих соцсетях «компромиссный» пост о том, что Темирханов никого не убивал, но при этом для чеченского народа он стал символом справедливой мести – конструкция сложная, но единственно возможная в ситуации, когда официальное лицо, не имеющее возможности прямо заявлять, что убивать иногда можно, хочет выразить солидарность с умершим осужденным за убийство. Но несмотря на смягчающую риторику Кадырова, трехдневная церемония поминок в Гелдагене вызывает прежде всего оторопь, хотя такое уже было – и после убийства Немцова, и раньше, когда Грозный многотысячно митинговал в поддержку расправы над карикатуристами «Шарли Эбдо», то есть прощание с Темирхановым, в общем, укладывается в сложившиеся представления о российско-чеченской реальности.

Этот разговор, сопровождаемый, как и положено, всякими политкорректными оговорками, ведется не первый год – да, конечно, между «нами» и «ими» есть слишком много неразрешимых противоречий:

– «Мы» воевали с «ними», и формально победили, но есть слишком много признаков, указывающих на то, что победили все-таки «они».

– «У нас» сейчас относительно мягкий, если сравнивать с нашим же прошлым, авторитаризм, «у них» – классический тоталитаризм, сравнимый с образцовыми его случаями, включая сталинский.

– «У нас» общество более-менее современное и вестернизированное, «у них» – традиционное, причем кадыровские годы погрузили его в такую архаику, которой не знала ни советская ЧИАССР, ни постсоветская Ичкерия.

– «У нас» – самоощущение империи и неосталинистский ренессанс, «у них» – классическое национальное государство, даже этнократия, и ставшая частью культурного кода ненависть и к империи как таковой, и к ключевым для «нас» ее фигурам, прежде всего к Сталину (или к Ермолову – на юге России есть его локальный культ, основанный как раз на вражде с «ними»).

Сюжет с Темирхановым раскладывается на «мы» и «они» даже легче, чем любой другой – здесь есть два убийцы, признанные виновными российским судом и имеющие при этом значительное количество поклонников, относящихся к ним практически одинаково – «виноват, но не виноват». Да, к Темирханову не зарастает народная тропа, но и Буданова хоронили с воинскими почестями на центральной аллее Химкинского кладбища рядом с героями Великой Отечественной войны. На месте его гибели в Москве установлен памятный знак. Совсем недавно, когда в Петербурге назвали мост именем Кадырова-старшего, противники переименования нарисовали на этом мосту именно Буданова. То есть и «у нас», и «у них» есть свой убийца, которого любят и которым гордятся, и чтобы понять, каково «им» смотреть на «нашего» убийцу, понадобились вот эти показательные поминки, которым ужасаемся уже «мы» – не ужасавшиеся тому, как хоронили Буданова. Буданов, между прочим, за убийство Эльзы Кунгаевой был осужден на меньший срок, чем Темирханов, и если Темирханов умер заключенным, то Буданов вышел по УДО и умер, по крайней мере, свободным человеком. Да, наверное, доля поклонников Буданова в российском обществе гораздо ниже, чем доля поклонников Темирханова в чеченском, но это та же пропорция, что и при подсчете тех, кого вообще коснулись те две войны; «у нас» – просто многих, «у них» – всех.

Это выглядит как 1:1, но на самом деле это – 2:0. Два убийцы, две смерти этих убийц, две скорби – все это находится на одной стороне, и уже никак не делится на «мы» и «они». Чеченская война, убийство Кунгаевой, убийство Буданова, смерть Темирханова – это именно последовательность, в которой все вытекает одно из другого, и в которой имеет значение вообще все, в том числе и то, что убитых мирных жителей во время второй чеченской было явно больше, чем одна Кунгаева, но именно ее убийство по стечению обстоятельств стало поводом для любимого российской властью избирательного правоприменения, когда один полковник стал образцово-показательным козлом отпущения; да и традиция (спустя годы ее применят к Надежде Савченко) судить за войну, как если бы речь шла об обычном уголовном преступлении – в мирном суде, по мирному УК, – тоже кажется как минимум спорной. Государственное лицемерие – вещь в большинстве случаев неизбежная, но весь смысл такого лицемерия заключается в консенсусе, когда общество более-менее единодушно в готовности лицемерить, понимая, что иначе всем будет хуже. Но Чечня вне этого консенсуса, и чеченская народная скорбь по убийце Буданова сама по себе существует вне общероссийской системы координат – да и если бы только эта скорбь. Россия показала кино, Чечня из зала стала стрелять в экран; можно спорить, кто в таком описании умнее, но кто убедительнее – вполне очевидно.

«Новая газета», рассказывая о Темирханове, употребила оборот «анатомия подвига», смутив читателей, ограничивающихся заголовками. И, поскольку в России хватает людей, не решающихся ругаться с чеченцами напрямую, но при этом готовых выплеснуть свой гнев на журналистов, имеет смысл вступиться за «Новую» – слово «подвиг» в ней употреблено вполне иронически, а сама статья полна сожалений по поводу того, что лишенный моральных авторитетов народ ищет их непонятно где, хотя настоящими его героями были Анна Политковская и Наталья Эстемирова, и героем остается Оюб Титиев, посаженный Кадыровым в тюрьму. Но и новогазетная риторика, уходящая корнями в наивные времена первой чеченской, когда московская интеллигенция пыталась смотреть на конфликт как на классическое «за вашу и нашу свободу», сейчас кажется не менее старомодной и вымученной, чем риторика поклонников Буданова и Ермолова. Трагедия чеченского народа давно упакована в мрамор грозненских мечетей и небоскребов и продана, у нее теперь есть хозяин – Рамзан Кадыров, – чье царствование можно описать как третью чеченскую, уже холодную войну, в которой Грозный и Москва – надежные союзники, совместно противостоящие всем, кого шокируют похороны Темирханова, кого возмущает недорасследованность убийства Немцова, пугают бородачи из чеченского МВД, тревожит будущее. Этот сюжет тоже раскладывается на «мы» и «они», но «они» здесь – не чеченцы, а путинско-кадыровская власть, выбравшая именно такую модель отношений с нами, со всеми гражданами России. Смерть Буданова и смерть Темирханова – да, это 2:0, и не в нашу пользу.