12 ноября 2021

Угроза ликвидации «Мемориала» выпадает из общего ряда государственных атак на российские общественные институты и выглядит беспрецедентной и уникальной; если говорить на понятном государству языке – с таким же успехом можно было бы снести намоленный храм, потушить вечный огонь, разорить могилу. Все прежние погромные операции против политических и общественных организаций, редакций медиа, научных и образовательных институтов, какими бы болезненными они ни были, все-таки не выходили за пределы непосредственных отношений между государством и теми, кто ему не нравится. Здесь кроме государства и тех, кого оно уничтожает, появляется третий субъект – бестелесный, бесплотный, но очень хорошо заметный. Возможно, такое сравнение прозвучит неприятно для «Мемориала», но ближайший аналог атаки на него – репрессии в отношении религиозных организаций, прежде всего иеговистов, но также и тех мусульман, которых (крымский меджлис, «хизбуты» и т.п.) у нас политически мотивированно считают террористами или экстремистами. Как бы чудовищно это ни звучало, преследования за веру – уже привычная часть российской реальности, и стоит заметить, что даже если репрессируют малочисленные, невлиятельные, несимпатичные многим общины, да даже если одного верующего сажают за веру, это автоматически переводит всех остальных верующих в гораздо более унизительную, чем даже тюрьма, категорию, отныне они – те, кому верить позволено, разрешено; впрочем, это тема отдельного разговора, вести который пожалуй что и некому, просто не будем забывать – за веру некоторых в России сажают.

И теперь новая, непривычная пока глава – когда наказывают за память. Здесь есть, конечно, элемент нашей вечной проклятой неопределенности, когда теоретически можно допустить, что некий рыбоглазый чиновник, не вникающий в контекст, увидел в своей справочке, что какие-то там правозащитники не выполняют требований иноагентского закона, наложил резолюцию, и бездушный механизм бездушно заскрипел, но стоит признать, что вероятность такого объяснения исчезающе мала, и речь идет не о бездушном механизме, а именно о живых и все понимающих людях, у которых есть и голова, и сердце, и руки (холодная, горячее и чистые соответственно; по их корпоративной присказке), и душа тоже есть – просто черная, как принято говорить в таких случаях.

Каждый отдельный эпизод давления на «Мемориал» можно было описать как разовый эксцесс. Дело Оюба Титиева в Грозном – ну понятно, Чечня, Кадыров разбирается со своими врагами. Дело Юрия Дмитриева в Карелии – да тоже понятно, дело именно в Дмитриеве, может, личные счеты, может, и правда нет дыма без огня, в любом случае эпизод разовый, не система. Когда облили зеленкой Людмилу Улицкую – тоже можно было объяснить, заигрался Кремль с гопотой, Путин был в ярости, когда узнал, сейчас кого-нибудь одернут и больше такое не повторится. Недавний скандал на показе фильма «Гарет Джонс» (когда решение о ликвидации «Мемориала», скорее всего, уже лежало на чьем-нибудь столе и ждало визы) – даже этот случай с ворвавшимися в зал хулиганами, группой НТВ и полицией, закрывшей вход в зал наручниками и переписавшей зрителей, – даже эта дичь не выходила за сложившиеся нормы «перегиба на местах». Когда семь лет назад Верховный суд рассматривал первый иск о ликвидации «Мемориала», руководитель организации, диссидент с советским еще опытом Арсений Рогинский объяснял, что серьезной драмы в этом нет – проектов много, юрлиц много, экосистема огромна, и едва ли кому-то под силу уничтожить ее полностью. Сейчас и Рогинского давно нет, умер, и сомнения по поводу сил и возможностей уничтожающей стороны тоже, в общем, умерли – давно ясно, что нет таких крепостей, которых не могли бы взять эти люди. Обращение Генпрокуратуры в Верховный суд о ликвидации «Мемориала» связывает все прежние эксцессы в одну большую операцию по уничтожению – это и так было ясно, но теперь подтверждено документально.

Не будем упрощать отношения между наследниками НКВД и наследниками его жертв. Понятно, что нашу госбезопасность потряхивает от самого слова «правозащитник» еще с середины девяностых, и средний российский силовик, если вы его спросите, вполне убежденно расскажет вам, как Сергей Адамович Ковалев (был председателем «Мемориала» в девяностые) стрелял в спину нашим ребятам в Чечне. За послевоенные годы список претензий среднего силовика или среднего патриота-лоялиста к «Мемориалу» пополнялся не раз – и по ЛГБТ-вопросу, и по грузинской войне, и по Донбассу, и много по чему еще. В конце концов, даже тот фильм, показ которого сорвали в «Мемориале» полтора месяца назад – польский об украинском голодоморе, оспариваемом официальной Россией. То есть если смотреть на «Мемориал» из лубянского или кремлевского окошка – это действительно очень враждебная организация.

Враждебная, по всем статьям враждебная, и можно предположить, что они бы ее грохнули еще в 1999 году, ну или в середине нулевых – как «За права человека» Льва Пономарева, или как партию Лимонова, или как много что еще. Но как будто рука не поднималась, и мы понимаем, почему – потому что зарытые в землю кости, потому что имена, потому что Соловецкий камень, потому что истлевшие лагерные вышки в тундре и в лесах, потому что «Маска скорби» в Магадане, потому что Бутовский полигон и Коммунарка. Да даже – потому что Солженицын, потому что Людмила Алексеева, которых они наверняка тоже презирали и ненавидели, но нутром своим чувствовали, что враждовать с ними нельзя, потому что из-за их спин в ваши чекистские глаза смотрит величайшая трагедия того народа, которым вам выпало управлять и которого вы до сих пор, говоря мягко, побаиваетесь. Поэтому и памятники открывали, и музеи, и храмы новомучеников, и поэтому терпели, вынуждены были терпеть – вот конкретный «Мемориал» терпели, его неприятную для вас позицию вплоть до ЛГБТ-вопроса. Терпели, а теперь перестали. Пал, значит, какой-то внутренний психологический барьер. Вчера было нельзя, сегодня стало можно. Дошло, может быть, что Людмила Алексеева больше не позвонит.

И, значит, не покажут больше фильм «Гарет Джонс» – и Бог бы с ним, конечно, но еще перестанет открываться тот сайт, с которого каждый год в конце октября люди берут имена убитых, чтобы читать их у Соловецкого камня, а потом однажды ученые РВИО докажут, что осенью сорок первого немцы дошли до Коммунарки, и те, кто там во рвах – на самом деле советские партизаны (это почти не метафора – с Сандармохом, как известно, после дела Дмитриева почти так и вышло). Российская власть не скрывает своих амбиций быть единственным источником исторической памяти, и «Мемориал» и ему подобные для нее с некоторых пор – не просто оппоненты, но конкуренты.

С конкурентами, когда есть возможность, воюют на уничтожение, здесь логика понятная, объяснимая. Но все же память – это не рынок, это метафизика, и играть на этом поле по правилам классических силовых зачисток – опасно и непредсказуемо. Избавляясь от «Мемориала», они обесценивают и собственную версию истории – грош ей цена, если для ее утверждения требуется уничтожить исторический институт, основанный, между прочим, еще Андреем Сахаровым.

Впрочем, и Сахаров у них теперь – только создатель водородной бомбы и трижды Герой соцтруда.