2 июля 2018

Ровно двадцать лет назад, в ночь со 2 на 3 июля 1998 года на своей даче в подмосковной деревне Клоково был убит генерал-лейтенант Лев Рохлин, герой первой чеченской войны, депутат Госдумы, оппози-ционный лидер. Убийство считается раскрытым, обвиненная в нем жена генерала Тамара отбыла наказание и даже потом отсудила у России в ЕСПЧ компенсацию за затягивание процесса, но отечественная традиция громких убийств не позволяет уверенно говорить, что Рохлина убила именно жена – в нашем Зазеркалье очень часто четкая официальная версия громкого преступления служит, по крайней мере, косвенным признаком того, что на самом деле все не так, как написано в материалах следствия и в приговоре, и дело Рохлина – бесспорный пример именно этого принципа, в конечном счете нейтрализующего общественный интерес к делу; если бы президента Кеннеди убили в России, то, наверное, официальные следователи тоже объявили бы, что стреляла жена, а конспирологическая общественность говорила бы о масонах, и сочетание заведомо мутных официальной и неофициальной версий дало бы самый желанный с точки зрения убийц эффект, когда общественный консенсус состоит в том, что настоящей правды все равно никто не узнает, а раз так, то лучше об этом поскорее забыть.

В России вообще невозможно снять ремейк какого-нибудь западного криминального триллера, просто механически заменив Чикаго на Москву, а детектива Смита на майора Иванова. Самые будоражащие западные сюжеты наподобие дела «Тамам Шуд» или «женщины из Исдален» в наших условиях превращаются в анекдот – это в Австралии и Норвегии один неопознанный труп становится общенациональной сенсацией на десятилетия вперед, и люди буквально поколение за поколением пытаются разгадать загадку, а у нас в каждом лесу есть свой «Тамам Шуд», до которого никому нет и не может быть дела; вот просто представьте, что мертвого человека со срезанными ярлыками на одежде нашли не в Аделаиде, а в Сочи – он ведь и в новости бы не попал; даже в деле Рохлина есть буквальная иллюстрация: три неопознанных сожженных трупа в лесополосе близ той же деревни Клоково – конспирологи считают, что это киллеры, убившие Рохлина, и потом уничтоженные в порядке заметания следов, но так ли это – даже неинтересно думать, потому что ну в самом деле, мало ли кого могли сжечь в лесу летом 1998 года.

При этом, конечно, даже если бы Тамару Рохлину, стреляющую в спящего мужа, сняли на видео и показали по телевизору, смерть генерала от этого не стала бы менее загадочной, потому что вся политическая карьера Льва Рохлина (очень короткая, неполные три года) была устроена так, что чуть ли не с самого начала подразумевала точку пули в конце – слишком быстро системный политик стал несистемным, и непредсказуемость в сочетании с принадлежностью к военной корпорации делала его, как это называют в наше время, токсичным. В тогдашнюю партию власти «Наш дом Россия» его позвали свадебным генералом вместе Никитой Михалковым и Людмилой Зыкиной; партия создавалась в спешке и, видимо, никто просто не предполагал, что у приглашенного в федеральную предвыборную тройку генерала, не занимавшегося до тех пор политикой, будут какие-то собственные амбиции, отличные от того, что могло ему дать членство в партии власти. Все, что было с ним после выборов, можно описать как движение от лояльности к самому непримиримому радикализму. В Госдуме, избранной в 1995 году, Рохлин возглавил комитет по обороне, и эту свою кадровую ошибку «Наш дом Россия» исправит в 1998 году за несколько недель до убийства Рохлина – смерть он встретит уже будучи рядовым депутатом, не входящим даже во фракцию, зато имеющим собственную непарламентскую политическую силу в виде «Движения в поддержку армии».

Сейчас уже стало общим местом считать, что Рохлин готовил в России военный переворот силами своего 8-го армейского корпуса, но как раз история «Движения в поддержку армии» кажется самым убедительным аргументом в пользу того, что ничего, кроме собственной харизмы и медийности у Рохлина не было. После его смерти «Движение» возглавил коммунистический прокурор Виктор Илюхин, и организация, про которую до сих пор говорят, что она должна была взять власть в России летом 1998 года, моментально превратилась в скучное дополнение к КПРФ – такая тематическая ветеранская структура, ни на что, в общем, не годная; представить себе, что с живым Рохлиным во главе это движение стало бы серьезной политической силой, очень трудно – в лучшем случае рохлинский переворот выглядел бы так же, как то, за что сидит сейчас полковник Квачков, когда несколько пассионарных отставников что-то задумали и немедленно сели, потому что российская (и советская) армия с момента создания лишена какой бы то ни было политической субъектности, она не самостоятельный институт, а структура, на присмотр за которой тратится, по крайней мере, не меньше сил, чем на управление ею. Если предполагать, что Рохлин действительно рассчитывал поднять армию против тогдашней российской власти, то это свидетельствует только о его наивности и политической неискушенности, а не об опасности для государства.

Россия 1998 года – это три смены правительства, перманентно больной президент, рельсовые войны и шахтеры на Горбатом мосту, дефолт и всеобщее ощущение, что все даже не вот-вот рухнет, а уже рухнуло, и начинается жизнь на руинах. Сомнения вызывала даже не дееспособность власти (наоборот, не было никаких сомнений, что она недееспособна), а само ее существование. Если исходить из гипотезы о заказном политическом убийстве Рохлина, то оно укладывается не в логику защиты Кремля от очень маловероятного военного переворота, а в логику демонстрации возможностей – мол, да, мы слабые, но кое-что еще можем. И именно Рохлин как случайный, посторонний человек в политике был идеальной жертвой для такого убийства – буквально как человек, которого никому не будет жалко, а адресатами этого устрашения вряд ли были опереточные путчисты из 8-го корпуса, а скорее та часть номенклатуры, которая уже похоронила Ельцина и его Кремль. В 1998 году именно это было главной политической проблемой. Осенью вопреки воле Кремля правительство возглавил Евгений Примаков, кремлевские чиновники Сергей Ястржембский и Андрей Кокошин ушли работать к Юрию Лужкову, начинал выстраиваться тот альтернативный номенклатурный центр, которому Кремль даст отчаянный бой на выборах 1999 года. Не будет преувеличением назвать этот период самым драматичным для российской власти после октября 1993 года. Драматичному периоду – драматичные версии. Летом 1998 года Кремль нуждался в том, чтобы доказать, что он еще на что-то способен. Возможно, он доказал это именно в ночь на 3 июля, и развилка, пройденная Россией в момент убийства Рохлина, связана не с мнимой угрозой военного переворота, а с реальным расколом номенклатуры, который удалось минимизировать с помощью самого неожиданного акта устрашения.