3 июля 2020
Обнулили, значит, Путина-то нашего.
Естественно, возникает вопрос, как теперь быть. Началась новая жизнь, смысл которой заключается в том, что все остается по-старому – графически, наверное, это можно изобразить в форме оптической иллюзии, которая сама по себе хороша всем, кроме того, что в реальности ее соорудить невозможно, но особенности российского бытия в наше, по крайней мере, время не таковы, чтобы ориентироваться на реальность, да и что она такое; вот даже если взять три месяца коронавируса и попытаться в них отделить настоящее от выдуманного, а выдуманное от кажущегося, можно сойти с ума – объективный сюрреализм невиданной прежде ситуации сочетается с реальными человеческими неприятностями в диапазоне потерь от здоровья и жизни до денег и работы, и все это накрыто российской пиарократией, которая давала о себе знать то попытками спрятать дагестанские (и только ли их?) смерти, то интригами вокруг Собянина, то болезнью Мишустина, то путинскими «обращениями к нации», то парадом, да и поправочное голосование – туда же, конечно. Частью настоящее, частью выдуманное, частью кажущееся, и невозможно отделить одно от другого. Заметим, что и общество, и власть оказались в этой новой ситуации впервые и одновременно. В какой-то мере она поставила их в одинаково новые условия. Понятно, о власти и обществе не скажешь, что они пережили коронавирус вместе, нет – возможности у общества и у власти разные, но реакции вполне одинаковые – и те, и другие видят новую жизнь впервые и ориентируются в ней одинаково наощупь.
14 мая 1972 года у фонтана перед Музыкальным театром Каунаса сжег себя 19-летний ученик вечерней школы Ромас Каланта. Это был максимально отчаянный жест протеста против советской оккупации Литвы. Ромасу Каланте жизнь в Литовской ССР казалась невыносимой, и он покончил с собой. Современная Литва заслуженно чтит его как национального героя, он посмертно награжден орденом, на месте его гибели поставлен памятник. Тут все понятно, и это бесспорная часть сюжета. Спорная – немного скользкая, но давайте поскользим. Пройдет восемнадцать лет после самосожжения Каланты, и Литва провозгласит независимость, пройдет еще два года (суммарно – двадцать лет после самосожжения), и Литва станет независимой де-факто. Если бы Ромас Каланта себя не сжигал и остался жив, независимость родной республики он встречал бы мужчиной чуть под сорок, у которого еще было бы многое впереди – в жизни, в самореализации, в каком-то труде на благо Литвы, возможно, в политической карьере, в чем угодно. Понятно, что его образ и его судьба вдохновляли тех литовцев, которые в конце восьмидесятых выходили митинговать за независимость, а в январе 1991-го останавливали советские танки, но, откровенно говоря, если бы Каланта остался жив, тем литовцам и без него хватило бы имен и образов, которые вдохновляли бы их на борьбу за независимость.
Можно предположить, что без самосожжения Ромаса Каланты независимость Литвы так никогда бы и не наступила, но нет; мы понимаем, что в стремлении к отдельному от Москвы существованию Литва была несопоставимо пассионарнее, чем Белоруссия и Узбекистан, но и те, и другие (и третьи, четвертые, вообще все) стали независимыми примерно в то же время, что и Литва, несмотря на то, что ни узбеки, ни белорусы не сжигали себя, протестуя против советской империи. Можно, конечно, и противопоставить: вот он сгорел, герой, а те, которые не стали себя сжигать, конформисты и трусы, но нет, это прямая неправда. В Литовской (да и в какой угодно, включая нашу несчастную советскую федеративную) ССР выживали не только конформисты и трусы, тоталитаризм того времени, в которое жил и умер Ромас Каланта, не требовал от каждого человека какого-нибудь сложного морального выбора, и среди тех литовцев, которые себя не сожгли в 1972 году, или раньше, или позже, абсолютное большинство составляли не те, кто шел служить в КГБ или делал партийную карьеру, а обычные обыватели, не соучаствовавшие ни в злодействах, ни в лжи, и строившие свою жизнь в предложенных обстоятельствах, и если их противопоставлять Ромасу Каланте, то только вот так нейтрально. Они не совершали подвигов, но дожили до независимости и стали ее бенефициарами. Он сгорел на площади и даже памятник на свою могилу смог получить спустя только девять лет. Что выберешь ты, юзернейм?
Давайте еще чуть более по скользкому. Жизнь в Литовской ССР невыносима, это да, но почему? Красный флаг вместо желто-зелено-красного, закрытые границы, цензура, товарный дефицит, однопартийная система, слишком много приезжих, включая военных. Очевидно, это отвратительно. При этом: что в этом списке такого, что делает жизнь по-настоящему невыносимой? Ответ ужасный, но – ничего. Пошлости про колбасу, народное хозяйство и социальные гарантии опустим, но где-то в примечаниях они, конечно, тоже должны быть, потому что все-таки голод и нищета более убедительные признаки невыносимой жизни, а их-то в Литовской ССР и не было. Вот и думайте.
Похожа ли Российская Федерация Путина на Литовскую ССР семидесятых – да, разумеется. Ни там, ни там нет ни голода, ни нищеты. В остальном в Российской Федерации все, конечно, значительно лучше – нет ни чужого флага, ни чужих солдат, ни товарного дефицита, и даже некоторые границы открыты, можно уехать. Но можно ли назвать жизнь в Российской Федерации при Путине невыносимой? Да, безусловно (уж уехавший из Российской Федерации автор знает, о чем пишет). Но можно и не называть (и наверняка среди оставшихся в стране читателей таких найдется достаточно). Невыносимость жизни в Российской Федерации при Путине устрое-на так же, как коронавирусный карантин – что-то правда, что-то кажется, а что-то внушила пропаганда. Тут, вероятно, напрашивается вывод, что не надо горячиться, как иные литовцы прошлых лет, и лучше подождать по-настоящему новых времен, но это и так понятно, а из менее очевидного – если у вас ощущение невыносимости, пожалуйста, не отказывайте и власти в том же ощущении. Вот персонально Путину не отказывайте.
Тем более что (при всем уважении к недовольной части общества) ощущение невыносимости, когда его переживает Путин, гораздо сильнее влияет на жизнь страны, чем если бы речь шла о любом из нас. Мы наблюдаем Путина непрерывно двадцать лет, мы помним то, что называлось стабильностью, и понимаем, как та стабильность отличается от того, что есть теперь. Не будет натяжкой назвать саморазрушение власти, новый виток которого начался в январе, самой отчаянной по меркам Путина попыткой преодолеть невыносимость – невыносимость так и не построенной системы, которая могла бы существовать и без него, невыносимость висящей (и никуда не девшейся после обнуления) над ним проблемы будущего преемничества, невыносимость всех страхов, включая внешнеполитические и экономические. Это такая же скользкая идея, как и «а если бы тот литовец себя не сжег», но давайте еще раз поскользим и предположим, что если бы Путин не предпринимал этих суетливых шагов по сохранению власти, власть была бы устойчивее, чем теперь, и государство было бы устойчивее, и персонально Путин. Ей-богу, если бы он все эти годы просто учил санскрит или, скажем, занимался защитой памяти о 1945 годе, это бы и была та стабильность, от которой он так саморазрушительно избавился. Самая неприятная правда состоит в том, что общество даже в недовольной его части за двадцать лет нормально приспособилось ко всему и научилось жить при Путине (возможно, именно поэтому избыточной и бессмысленной кажется буквально вся оппозиционная активность). Единственный, кто не научился жить при Путине – сам Путин. И какой тут может быть вывод, единственный: ему же хуже. А нам-то что?