Если вы не радуетесь успехам российской армии, если вы верите в ее военные преступления, если вас не убеждают аргументы про НАТО и про «нам не оставили выбора» – правила игры как будто сами собой уводят вас на сторону украинской армии, и вы следите за событиями на фронте, сопереживая украинским бойцам, плачете, когда из «Азовстали» выходит «Азов», начинаете без перевода понимать вечерние обращения Зеленского, а фразу «русский военный корабль» спокойно подхватываете, не стесняясь мата. Переживаемая антипутинской частью общества украинизация была, конечно, отрепетирована в 2014-м, но тогда это было не очень трагично – «Гиркин», «поребрик», для самых радикальных – «вата горит» (про Одессу). Больших новостей именно с фронта не было, и российское общественное мнение вспоминало о войне именно как о войне, только когда она приносила какое-то количество цинковых гробов, как летом 2014-го, когда хоронили псковских десантников, возвращая к памяти чеченский и афганский опыт, в котором сам факт потерь был антивоенным аргументом без уточнений о правоте другой воюющей стороны – чтобы ужасаться сцене с женихом из «Груза-200», не нужно симпатизировать Масуду, цинковый гроб сам по себе ужасен, сущности множить незачем.

Сейчас уже так не получается. На нынешней войне хорошо видно обе стороны линии фронта, и неприятие Z-агрессии понятным и даже естест-
венным образом ведет вас туда, откуда матерят русский корабль, и где местная бабушка (не та, которая с флагом, а наоборот) угощает русского солдата семечками, имея в виду, что он, как она надеется, погибнет, и в украинской земле из него прорастет подсолнух. Обобщения всегда рискованны, но в принципе нет ничего, что опровергало бы такое представление – в этой войне нелояльный Путину русский болеет за Украину и не морщится даже (а очень многие и радуются вслух), когда очередной успех украинцев исчисляется в мертвых русских телах. Первая на нашей памяти война, в которой до такой степени минимизирована эмпатия к своим, да и само слово «свои» звучит едва ли не как одобрение всего, что делает Путин, и, значит, если вы не одобряете агрессию, то и свои для вас – не призванный «на учения» соседский сын, а «Азов» и прочие.

И – многие ли вообще видят в этом проблему? Многие ли рефлексируют по поводу того, что, болея за Украину, им приходится ходить ногами по свежим российским могилам, пропускать мимо глаз и ушей свидетельства нарушения «традиций и обычаев» той стороной, а часто и радоваться тому, когда погибают пусть в большинстве случаев и незнакомые, но все же русские. Стреляют по курской деревне Теткино, и московский комментатор злорадствует теми же словами, какими злорадствует и киевский. Но киевского хотя бы бомбили, то есть московскому просто (и именно просто, ничего сложного для него) приходится выбирать, кто ему ближе и симпатичнее – тетка из Теткина или дядька из Киева. Выбирают дядьку.

Затонул бы сейчас «Курск» – плакали бы по нему так же, как в 2000-м? Опыт «Москвы» подсказывает, что не плакали бы. «Москва» – она известно куда идет, а о том, что между «Москвой» и «Курском» общего больше, чем хочется думать, не скажет вообще никто. Казенная пропаганда гибель корабля проводит по категории «хлопков» и «возгораний», а те, кто казенную пропаганду не принимает, следуют украинскому нарративу, в котором гибель «Москвы» – действительно серьезный военный успех, победа, а русского воспринимаешь как врага, даже если ты сам русский.

Даже если ты сам русский. Есть, конечно (и немало таких – см. «Тодар Бактемир»), которые или еще до войны, будучи идеологически мотивированными, или сейчас, осваиваясь в военной реальности, ищут у себя в соответствии с наивным советским расизмом какую-нибудь «кровь», самодерусифицируются, изобретают новых себя. Но это, даже если их много, случаи частные, а типична в русской антивоенной среде все же самая простая и неотрефлексированная солидарность, уводящая в неизведанное, во тьму. Где-то там в конце пути тебя ждет, наверное, Аркадий Бабченко, но, может, и не ждет – чтоб добраться до него, нужно будет пройти через строй, в котором уже не будут даже спрашивать, чей Крым или где ты был в четырнадцатом году, время вопросов кончилось, и, даже если формально коллективная ответственность остается предметом спора, вряд ли есть какая-то столь же вероятная альтернатива ей.

Есть довольно известный немецкий художник, классик политического плаката и фотомонтажа Джон Хартфилд – наверняка все видели картинку с Гитлером, который, выступая на трибуне, заносит в своем фирменном жесте (не зига, а именно гитлеровский ответ на нее) поднятую руку себе за затылок, а стоящий позади капиталист в цилиндре сует в эту руку пачку денег. Художника звали на самом деле Гельмут Герцфельд, а фамилию он сменил на английскую, протестуя даже не против нацизма, которого еще не было, а против вильгельмовского ура-патриотизма в 1915 году. Умрет, конечно, все равно немцем, заслуженным деятелем ГДР, но вряд ли он думал об этом, выписываясь из немцев и уезжая потом из родной страны. Наша вновь обретаемая хартфилдовская традиция выглядела бы пародийно («Зовите меня Хартфилденко»), если бы частью ее не было вот это эмоциональное столкновение со смертью таких, как ты сам. Майор Журов открывает гроб – жених приехал! – а ты равнодушно отворачиваешься или шутишь про военный корабль. Нормально ли это?

В этой войне украинцы заслуживают и сочувствия как жертвы, и уважения как храбрые солдаты, но из уважения и сочувствия не следует отождествление с ними. О том, что у русских нет права на это отождествление, много говорят, чаще грубо, и украинцы, но даже если бы не говорили – как будто с русской точки зрения это выглядит иначе. Чем бы ни кончилась война, последствия ее нам преодолевать не вместе, военный опыт у русских и у украинцев принципиально разный вне зависимости от того, как тот или другой русский смотрит на войну и на солдат. Военные разрушения – это не только обугленные дома и свежие могилы. Довоенная Россия уже сейчас, пока бомбят только Теткино и аналогичные села, разрушена в каком-то смысле гораздо сильнее, чем Украина, давний общественный раскол, терпимый в довоенное время, уже закровоточил и рано или поздно приведет к такому противостоянию, что и окружающий пейзаж обуглится как будто сам собой. Кому сейчас кажется, что безболезненный выход из войны доступен по паролю «Слава Украине», для того будущие неизбежные потрясения окажутся максимально шокирующими, если не фатальными. Выживет тот, кто отдает себе отчет, что ему некем быть кроме как русским, а задача, поставленная реальностью еще в конце февраля – минимизировать собственные потери. Надо учиться не дерусифицироваться, а де-Z-фицироваться – это и честнее, и рационально надежнее.