Война заходит на территорию России и не застает Россию на месте. Взрывающиеся мосты, нефтебазы, военные склады – это не отечественная военная история, а региональная хроника происшествий. Они никак между собой не связаны – Конашенков, ведущий официальную российскую летопись войны, и губернаторы, отчитывающиеся об ударах по российской территории. Белгородский Гладков, курский Старовойт, брянский Богомаз – каждый сам себе Конашенков, существующий в собственной реальности, не пересекающейся с остальными параллельными. Во вселенной Богомаза нет Старовойта, во вселенной Старовойта нет Гладкова, и каждая вселенная – почти мирная. Один обрушившийся мост не создает впечатления войны. Один взорванный склад не шокирует. Одна сгоревшая нефтебаза не потрясает воображения. Наверное, будучи соединенными в один общий сюжет, разрозненные ЧП местного значения выглядели бы иначе, но кто их соединит?

В такую федерализацию Россия уже играла два года назад на заре ковида, когда вдруг оказалось, что последнее слово в вопросе о карантинных мерах – не за Путиным и не за правительством, а за губернаторами. Их наделили дополнительными полномочиями, центральная власть отошла в тень, уступив главам регионов не столько свободу действий, сколько имиджевые и рейтинговые риски. О Владимире Путине всегда говорили, что он очень чувствителен к соприкосновению с плохими новостями, боится ассоциироваться у народа с неприятностями, и раздача антиковидных полномочий, как можно было догадаться, была именно политтехнологическим жестом – централизованное московское государство оставило себе перспективы триумфальной победы над печенегами и половцами, а само противостояние ушло на уровень феодально раздробленных княжеств. Вероятно, хитрость себя оправдала – иначе зачем бы ее сейчас механически переносить на военную реальность. Конашенков отчитывается о разбитых украинских частях и объектах инфраструктуры. О военных ударах по российской земле рапортуют крепкие хозяйственники.

Они добивались своих должностей, интриговали, карабкались по головам, имея, в общем, самые очевидные и понятные цели – аппаратные, коррупционные, бизнесовые. В губернаторской системе координат равное и важное значение имело и привлечение инвестиций в регион, и собственное обогащение, и выстраивание федеральных связей с перспективой уйти на повышение, и электоральные возможности, исторически служившие критерием управляемости региона и удовлетворения Москвы. Ответственность за преодоление чрезвычайных ситуаций – да, губернатор по должности руководит региональной гражданской обороной, но философию ее точнее всех сформулировал легендарный хозяин Кузбасса Аман Тулеев, в свое время публично извинившийся перед Путиным за «Зимнюю вишню», потому что любое ЧП, любая беда для губернатора – это прежде всего вопрос отношений с центром, а не с людьми.

Теперь те люди, чьей работой было не огорчать Москву, осваиваются в роли практически народных лидеров, вынужденных противостоять военной угрозе, избегая при этом военных акцентов и сохраняя стандартную губернаторскую модель поведения, даже если каждую ночь над городом работает ПВО. Военная федерализация, какой бы фиктивной она ни была, распыляет военную реальность, превращая ее в набор плюс-минус привычных региональных фрагментов – и речь тут не только о ЧП в приграничных областях, и даже не только о ЧП в областях тыловых (Тверь от Украины далеко, но пожар в военном НИИ воспринимается как часть общего тревожного контекста), но и, скажем, о похоронах солдат – похороны ведь тоже региональные, местные. Не Россия хоронит своих солдат, а каждый раз конкретная область, край, республика. Общефедеральное вертикальное единство перестает быть ценностью и оказывается дестабилизирующим фактором – даже сами новости о ЧП или о похоронах соединять в общий сюжет приходит в голову только нелояльным, иноагентским СМИ, государство же в общей картине не просто не заинтересовано, оно избегает ее, предпочитая, чтобы каждый новый удар принимал отдельный Старовойт или отдельный Богомаз, и никогда не Путин.

Слухи о мобилизации, циркулирующие с первой недели войны и достигшие максимального распространения сейчас, накануне 9 мая, можно соединить с военно-медийной федерализацией – представить себе, что Путин с трибуны парада обращается ко всем мужчинам призывного возраста, что хватит сидеть по домам, давайте-ка все на войну – такое представить до сих пор невозможно, но если с похожей речью выступит Гладков или Богомаз, его слова прозвучат вполне естественно. Регион, уже принявший на себя удар, встает на смертный бой, всем явиться в военкомат. И в соседнем регионе то же самое. И в еще одном. И дальше вплоть до Приморья (губернатор которого, как мы видели, уже ездит с автоматом по Донбассу). Всероссийская мобилизация страшит, региональную можно подать не как мобилизацию, а как что-то вроде битвы за урожай, и чем невозмутимее будет лицо главы региона в момент объявления, тем менее трагичным будет средневзвешенное ощущение в обществе. Общественные настроения вообще кажутся сейчас довольно загадочными – интуитивно можно догадаться, что в Белгороде и, скажем, в Челябинске на войну смотрят по-разному, но насколько по-разному – это уже пространство проклятой неопределенности, точно никто не знает.

Можно ли разглядеть в размазывании войны по регионам признаки будущего распада страны – наверное, сейчас это еще звучит слишком спекулятивно. Люди, расставленные по губернаторским должностям в порядке укрепления вертикали, остаются подчиненными Москвы, даже если Москва делает вид, что ее в этом сюжете нет. Губернаторы нынешнего поколения на уровне заводских настроек лишены каких бы то ни было амбиций сверх отведенных им полномочий. Но сбой настроек всегда будет внезапным – когда или если в Москве что-то сломается всерьез, а не как сейчас, выяснится, что власть Богомаза и прочих – более настоящая, чем у тех, кто заседает в Совбезе в Москве. Губернаторы действительно уже сейчас могут объявить мобилизацию – смогут однажды подписать и мир, почему нет. Да и не только мир. Искать новую российскую Беловежскую пущу на карте РФ пока рано, но если понадобится, она найдется очень легко.