Владимир Путин по сарафанному радио обратился к россиянам и сообщил о своем решении удерживать мобилизованных на фронте до самого окончания войны. Про сарафанное радио – не преувеличение; Путин, не имеющий привычки смотреть нации прямо в глаза и не любящий и не умеющий брать на себя ответственность за что бы то ни было, по такому, в общем, судьбоносному вопросу сам не стал ничего заявлять публично, и первоисточником новости о перспективах мобилизованных со ссылкой на Путина стал военкор Сладков со своим телеграм-каналом. Сладкову, который по работе как раз солдатам в глаза смотрит регулярно, очевидно, неловко, и он бормочет – «Очень непростая тема, очень». Накануне несколько жен и матерей мобилизованных с плакатами типа «Пора домой» и «Справедливость – это дембель» приняли участие в праздничном (7 ноября) митинге КПРФ, и выступление Сладкова («набирать новых, готовить, вооружать и одевать, а опытных отпускать домой – это не по-государственному») – это как бы ответ этим митингующим, обратная связь. Человек пятнадцать на митинге, ответ в телеграме – совсем камерный информационный сюжет, ниже радара, никто и не заметит, если специально не станет искать.

21 сентября 2022 года – день до сих пор не забытый, и первые эмоции того дня до сих пор не кажутся преувеличенными или избыточными. Война действительно именно тогда по-настоящему проникла во всероссийскую повседневность, разделила ее на до и после, одних сделала солдатами, других – «релокантами»; третьих, конечно, все равно больше – тех, кого не забрали на фронт и кто никуда не уехал, но и им в опустевшем тылу как жить по-прежнему? Пропаганда давит именно на это, вспомните ролики с таксистом и охранником, мол, как не стыдно здесь торчать, пока другие воюют, и даже интересно, убедила ли именно эта аргументация кого-нибудь пойти записаться контрактником – ролики буквально взывали к совести, но именно в нынешних российских реалиях совесть – последнее человеческое свойство, которое хоть как-то может быть соотнесено с лояльностью государству. Государство много лет нескрываемо и настойчиво апеллирует именно к бессовестности, и ставший именно в эти дни более громким (из-за истории с кемеровским убийцей Канюсом, которого помиловал Путин) разговор о преступниках, возвращающихся до срока домой через фронт, этот принцип наглядно иллюстрирует – нет такой совести, которая может привести человека в один строй с Канюсом, тут надо как раз, наоборот, немножко расчеловечиться, чтобы убедить себя, что все в порядке и что именно так и выглядит патриотический долг.

Хотя – кто сказал, что патриотический долг обязательно должен быть чем-то добрым и нравственным? И уж с российским-то государством в этом смысле все вполне очевидно. Собственно, решение удерживать мобилизованных на фронте до конца (войны или жизни) выворачивает наизнанку исходный посыл той рекламной кампании, которая давила на «они там, а ты здесь» – то, что было упреком, теперь становится призывом к благодарности и лояльности. Равнодушие тыла становится теперь политическим союзником Путина. Старое доброе «умри ты сегодня, а я завтра» снова оказывается лучшей социальной технологией. Мобилизованных ведь не так много в масштабах страны, даже если не верить официальной цифре в триста тысяч, порядок все равно плюс-минус такой, даже миллиона и близко нет. Весной Путин планирует переизбраться, все понимают, что в предвыборный период непопулярные меры нежелательны, и ротация мобилизованных, подразумевающая новую массовую мобилизацию, сейчас политически невозможна. Это значит, что закрепощение тех, кто уже мобилизован, становится гарантией неприкосновенности тех, кто в тылу, и именно это предмет сделки – миллионам немобилизованных можно не бояться фронта как минимум до марта, а оплачивать это будут те сотни тысяч, которые не вернутся домой (кто-то – вообще никогда не вернется). Год назад пропаганда предлагала стыдиться этого и присоединяться к армии, теперь стыдиться, получается, нечего – главное, не думать о тех, кто остался на фронте на второй год. Сладков радовался, что жен не разгоняют – а чего их разгонять, требование ротации заведомо непопулярное и безопасное для власти, они ведь не требуют остановить войну, они хотят, чтобы мобилизовали тех, кого до сих пор не трогали, и значит, никогда не найдут массовой поддержки.

В отличие от сентября прошлого года, когда за вычетом уехавших миллионы мужчин в России оказались втянуты в лотерею – одних заберут, других нет, – теперь никакой лотереи нет, государство закрепляет разделение на чистых и нечистых. Мобилизованное меньшинство – отрезанный ломоть, ими можно пренебречь и с электоральной, и вообще с протестной точки зрения; их просто нет, забыли. Немобилизованное же большинство также ставится перед фактом, как будто более приятным – их никуда не заберут еще как минимум полгода, – но в действительности это положение может быть приятным только в том случае, если к нулю сведена эмпатия и солидарность. Решение Путина ставит спокойствие немобилизованных в прямую зависимость от обреченности тех, кто на фронте. Именно сейчас неразрешимым делается давний вопрос, какими глазами после войны будут смотреть друг на друга те, кто воевал, и те, кто нет. И, зная подлую привычку Владимира Путина (власть любила и умела раскалывать общество еще задолго до войны), можно предположить, что будущий, послевоенный виток общественного конфликта он программирует заранее, сознательно добиваясь того, чтобы российское общество всегда оставалось расколотым, фрустрированным и потому управляемым.