Слово «фейки» в военном новоязе исключительно важное, его употребляют даже в минобороновских пресс-релизах о рассекреченных документах времен ВОВ («немцы с помощью фейков обвиняли красную армию в военных преступлениях»). Фейком называют любую информацию, не соответствующую официальной версии, и все анекдотические задержания протестующих одиночек с плакатами типа «*** *****» или «Фашизм не пройдет» или «Не убий» основаны на законе о фейках. Впервые в постсоветской истории медийная составляющая войны институционализирована, загнана в жесткие рамки, ограниченные и полицейскими мерами, и прямой цензурой, и иноагентским поражением в правах, и это заслуживало бы какого-нибудь романтического вывода в том духе, что российская власть больше не скрывает, что она боится правды, но такое описание само по себе было бы фейком.

Проблемы правды для российского государства не существует. Свои отношения с ней оно выстроило задолго до войны, это устоявшиеся отношения, вполне комфортные для государства. Оно не претендует на то, чтобы нести людям истину – все пропагандистские усилия с давних пор тратятся на отрицание правды как сущности; речь никогда не идет о том, чтобы из множества версий того или иного события предъявить обществу ту, которая должна считаться достоверной. Задача и пропаганды, и официальных лиц – доказать, что истина в любом пересказе будет искажена, и что это искажение используют в своих интересах все стороны любого конфликта. Классической с этой точки зрения была, конечно, кампания по тиражированию версий сбития «боинга», которую уж восемь-то лет спустя можно назвать успешной – как бы ни продвигалось международное расследование, у российского общественного мнения уже нет потребности в четком ответе об обстоятельствах случившегося, достигнут консенсус по поводу того, что настоящей правды мы никогда не узнаем. И это вполне выгодный для власти консенсус.

Блокируя независимые СМИ, грозя ютубу, возбуждая дела по закону о фейках, российское государство ведет себя так, будто пытается оградить общество от нежелательной информации. Так ли это – можно выяснить с помощью небольшого эксперимента. Возьмите самую впечатляющую публикацию «Медузы», Би-би-си или «Новой газеты» и дайте ее прочитать человеку Z-взглядов – сможете ли вы заронить в его душу сомнение, заставить пересмотреть отношение к происходящему, убрать букву Z c аватарки? Скорее всего, нет. Каждый, кто участвовал в такого рода экспериментах, знает, что они, как правило, упираются в разговор о том, что Запад с помощью медиа пытается подыграть украинской стороне в информационной войне – вопроса правды здесь нет, и вопроса веры тоже. Наоборот, никто никому не верит (телевизору, вероятно, тоже; кто вообще придумал, что Соловьев и прочие кого-то в чем-то способны убедить?), и именно на этом неверии держится медийное взаимодействие власти и общества. Советское поколение, к которому принадлежит Путин, как и постсоветские поколения, при Путине воспитанные, знают, что правда находится за пределами пространства официальных высказываний. В лучшем случае ее расскажет по секрету некто осведомленный – так военные пенсионеры времен афганской войны безо всяких методичек успешно объясняли окружающим, что если бы не мы, в Афганистане высадились бы американцы. Можно спорить, в какой мере пространство слухов живет по законам стихии, а в какой управляется специалистами, но, скажем, циркулирующие по мессенджерам второй месяц истории о кастрации российских военных в украинском плену работают на Путина гораздо успешнее, чем любая программа «Время» (возвращаясь к нашему эксперименту – велика вероятность, что в ответ на статью об ужасах Бучи ваш Z-собеседник спросит вас, слышали ли вы, что в одном российском городе в госпиталь доставили несколько засекреченных кастрированных бойцов).

Зачем же тогда запреты и ограничения? Очевидно, что российское государство тратит самые серьезные усилия на то, чтобы заткнуть даже те рты, которые никакой угрозы ему не несут, а иногда даже невольно ему подыгрывают – та жа Татьяна Лазарева с шутками о погибших российских военных пришлась российской пропаганде очень кстати, и Киселев с удовольствием ее у себя показывал. Такой, получается, парадокс – нежелательной правды российское государство не опасается, но при этом оно очень чувствительно к слову как таковому. Объяснить этот парадокс можно, если не относиться к слову только как к информации – да, она важна, но есть еще и эмоция, и настроение, и даже, наверное, магическая составляющая – все, в конце концов, помнят вечный довоенный курьез с неназыванием по имени Навального, самый наглядный и практически доказанный (потому что других объяснений нет) эпизод государственного мистицизма в отношении к словам.

На Шендеровича, или на Дудя, или на репортеров «Медузы», или на пикетчиков с «*** *****» они смотрят не как на оппонентов, способных какой-нибудь правдой заронить в обществе сомнения, а как на шаманов, которые, если их не остановить, однажды подберут такую комбинацию звуков, которая все сотрясет и обрушит. Большой натяжки здесь нет – за годы наблюдений скопилось достаточно поводов видеть у путинской власти довольно цельную систему «поэтических воззрений на природу», сочетающую и искаженное православие, и суеверия, и религиозное отношение к победному культу, и много чего еще вплоть до чистого сатанизма, проявления которого давали о себе знать и в мирное время, а уж в военное-то пошли сплошным потоком. Может, и эксперименты с «новичком» и с тюремными швабрами разумнее рассматривать как некие ритуальные практики, в которых собственно смерть или увечье может быть не главной или, по крайней мере, не единственной целью.

Слово, которому они противостоят и с которым борются, не всегда (скорее даже редко) бывает убедительным и веским, но, сравнивая стандартный антипутинский словарь «Эха», «Новой» или даже соцсетей с тем, что говорят официальные лица и пропаганда, можно заметить, что с государственной стороны звучит либо механический скрежет Конашенкова, либо, если они пытаются вести себя естественнее, какая-то полукриминальная бычка и больше ничего – никто не заметил, как российскую власть накрыла немота, и даже относительно себя самих из прошлого эти люди все начинают меняться – ярче всего эту метаморфозу переживает интеллигентный некогда Медведев, разоблачающий теперь упоротых украинцев у себя в телеграме, и сам Путин, умевший когда-то говорить, делается вдруг неотличим от диковатого Лукашенко. Сами публичные цели войны, заявленные Путиным на старте, были сформулированы в виде двух непроизносимых канцеляризмов.

Дело не в том, что их слово чем-то уступает чьему-то чужому – существеннее то, что своего слова у них нет. Они на глазах утрачивают саму способность речи, и показательно, что в этой войне голосом российской стороны стало гортанное «Ахмат сила» – другого боевого клича никто не придумал, вместо него только полторы латинские буквы и образ инфернальной женщины с советским флагом, мало отличимый от архетипического силуэта смерти с косой. Эту женщину Рогозин обещает нарисовать на ракете, создавая тем самым еще один повод заметить, что магические ритуалы значат для них гораздо больше, чем все привыкли думать.