«Цели СВО» так и остаются неразгаданной (и, очевидно, не имеющей точной разгадки) тайной, но крайне сомнительно, чтобы горящий Псков был частью даже самого зловещего исходного плана. Понятно, что в план никто никогда особенно и не верил, но одно дело не верить, другое – иметь доказательства его либо отсутствия, либо несостоятельности, и даже понимая, что любые, самые впечатляющие военные неудачи в наших условиях забываются немедленно, удары по псковскому аэропорту заслуживают запоминания хотя бы как бесспорное доказательство незащищенности и уязвимости России по состоянию на девятнадцатый месяц войны. Российское государство ведет войну, будучи не в состоянии обеспечить безопасность и неприкосновенность собственных граждан и территорий – наверное, это существенный аргумент в споре о том, нужна ли России такая власть, как сейчас, и такая государственная система.

Едва ли многие нуждаются сейчас в этом аргументе. Поводов гнать Путина или судить его достаточно и без горящего Пскова – там ведь и не погиб никто, и сами по себе сожженные самолеты не превращают город в зону боевых действий, а жизнь в нем в ад. В сравнении с уже совершенными преступлениями и уже понесенными потерями Псков вообще выглядит статистической погрешностью. Но, видимо, стоит разделить общий зачет преступлений и потерь, потому что среди промежуточных итогов войны есть и социологический – уже было много поводов убедиться, что преступный характер собственно войны не стал для общества в целом поводом для пересмотра отношений с властью, и даже эпизод самого массового недовольства (мобилизация и последующий «Верхний Ларс») не сделал гражданскую нелояльность всероссийским мейнстримом. Часть общества, для которой война с самого начала была достаточным поводом для нелояльности, сложилась давно, так и не выйдя в основном за исторические пределы нелояльного меньшинства, которое было всегда и безо всякой войны, и поводов убедиться, что диалог между «антивоенными» и «провоенными» невозможен или бесперспективен, за это время и так было предостаточно. На этапе крейсера «Москва», наверное, еще можно было доказывать, что Путин губит и Россию тоже, а сейчас-то чего – энтузиасты войны давно ушли в оборону формата «раз уж начали, надо довоевывать», а энтузиасты мира за полтора года, фигурально выражаясь, слишком много надонатили ВСУ, чтобы их мнение имело какое-то значение для внутрироссийских дел.

В общем виде проблему можно описать так, что если российскому обществу чего-то по-настоящему не хватает, так это какого-то общепонятного и общеизвестного опыта несправедливой агрессивной войны, который бы был отрефлексирован поколения назад и пригождался бы в новых трагических условиях. Вместо него есть несколько взаимодополняющих общественно-политических привычек, ни одна из которых не дала серьезного сбоя в эти полтора года. Культ ВОВ сыграл свою роль, война у нас по умолчанию устроена так, что враг вероломно напал, и дальше встает страна огромная, и даже если в роли вероломного врага сама Россия, общую концепцию это не меняет никак – оборонительная риторика, на которую Россия не имеет никакого права, остается в основе всех лозунговых и трибунных конструкций, давно и основательно вытеснив изначальную освободительную. Обнаруживаемые одна за другой дыры в российской неуязвимости также работают не на антивоенное, а на оборонное сознание – если враг бьет по Пскову, значит, надо еще настойчивее брать Купянск. Какой бы спекулятивной ни была «антитеррористическая» риторика по поводу украинских ударов по России, работает и она, эксплуатируя наследие общественного мнения нулевых, жившего в (сейчас кажется, что навязанном и спекулятивном, но значения это уже не имеет) антитеррористическом консенсусе. И даже политический кризис вокруг Пригожина, включающий в себя и июньский марш на Москву, и последовавшее за ним два месяца спустя убийство, существует как бы отдельно от войны и, более того, производит впечатление успешно разрешенного – все видели угрозу, и все видели, как власть с ней справилась. Наконец, государственное антиукраинство и встроенное в него (а не наоборот!) антизападничество, те самые «восемь лет», но уже без «где вы были» – на месте были, непрерывно доказывали и доказали, что сколько бы ни было вопросов к российской власти, у украинцев и англосаксов все не просто такое же, а гораздо хуже, и на этом фоне своим можно многое простить.

Как не раз бывало, в моральной и политической обороне российская власть себя чувствует гораздо увереннее, чем в наступлении, и здесь не имеет значения, насколько лицемерны ее аргументы – пока они действуют, они будут состоятельными. Возможно, это даже важнее непосредственной ситуации на фронте (даже имея в виду, что сейчас там ничего особенного не происходит, помним же, когда и происходило – сильно ли сотрясла какие-нибудь устои, скажем, сдача Херсона?). Война закончится, когда вся эта аргументация перестанет работать – и отсылки к тому, что «они нас защищают», и отношение к эпизодам войны как к терактам, и вотэбаутизм, и ВОВ-эбаутизм. Этими линиями нематериальной обороны российская власть до сих пор вполне надежно защищена от общества, а прорвать их некому – самые громкие голоса антипутинского меньшинства звучат в совсем другой системе координат и, например, сейчас озабочены казусом Ромы Зверя (закончат с ним, возьмутся за Илью Черта, ну и так далее до полной победы Путина). Реальным источником надежды на перелом в общественном восприятии и войны, и путинизма, кажется, могут быть только разочарованные патриоты, и когда антивоенный либерал злорадствует, что к суду над Стрелковым никто не вышел, и что Пригожина похоронили плюс-минус как собаку – он не понимает, что смеется и над собственным упускаемым шансом. Вы пытались проклинать Путина как палача Украины и не справились с этой задачей – так дайте людям научиться смотреть на него как на губителя России. Наверное, с точки зрения общечеловеческого гуманизма это не так торжественно, но практически – очевидно, что антипутинский патриотизм более перспективен, чем трансукраинство, и поводов для него становится все больше.