Путин и Российская Федерация исторически обречены вне зависимости от победы или поражения в нынешней войне – перспектива осажденного концлагеря не более соблазнительна, чем перспектива «выплаты репараций», будущее в любом случае мрачно и никакой надежды не внушает. Сейчас уже и классическое «если не Путин, то кто» звучит не как в лучшие годы, а вполне трагически – ставки радикально выросли, и «не Путин» стало и желательнее, и реалистичнее, при этом «то кто» осталось неизменным с довоенных времен – всех этих «то кто» мы знаем поименно; круг их сторонников и поклонников сложился еще до войны, речь тут не только о навальнистах и даже не только о других политических субкультурах – война резко повысила и перспективы, и значение всех прежних и политических, и этических, и культурных альтернатив путинизму. Не став ни лучше, ни хуже, они стали нашим завтра – не гарантированным, но очень вероятным.

Когда-то говорили о путинском большинстве, имея в виду, конечно, не только и не столько тех, кто заседал на мероприятиях «Единой России» или ходил на митинги по случаю присоединения Крыма. Путинское большинство – это когда на антипутинский митинг в десятимиллионном городе выходит сто тысяч, и оставшиеся дома миллионы по умолчанию оказываются лоялистами. В довоенном авторитаризме нелояльность была свойством именно меньшинства, потому что она подразумевала пусть минимальное, но все же действие и осознанный выбор. В новых условиях действия и выбора требует уже лояльность. Отмалчивающиеся мастера культуры и публичные персоны по умолчанию воспринимаются как противники войны (и значит, власти), а сторонников теперь можно считать – по буквам Z на машинах, фасадах или одеждах, по высказываниям, по любой активности. Теперь путинское – это меньшинство.

Некоторые (прежде всего Михаил Светов) упрекают оппонентов Путина в том, что они никак не пытаются взаимодействовать с массами, не обращаются к народу, не заявляют о защите его интересов. Это оправданный упрек, но и не удивительный – странно требовать смены привычек от людей, годами существовавших в отведенной им резвервации, и буквально работавших меньшинством. Можно предполагать, что они не изменятся в обозримом будущем, не научатся говорить с народом и думать о нем, но на их политические перспективы это не влияет вообще никак; секрет взаимодействия с массами – не в том, чтобы обращаясь к ним, в чем-то их убедить или переубедить, а в том, чтобы протянуть руку, когда созревший плод будет падать с дерева. Война делает оппонентов Путина нашим завтра сама, они на этот процесс не влияют, более того – вмешательство в него и для них самих и рискованно, и бесполезно. Алексей Навальный с началом войны снова стал самым перспективным политиком именно потому, что он в тюрьме, и эта уважительная причина позволяет и не действовать, и даже не высказываться (есть посты в инстаграме, но не все верят, что он их пишет сам, но вообще без постов было бы еще лучше – чем тише отсутствие, тем громче будет возвращение).

Те, кого сегодня обоснованно или безосновательно называют партией мира – и бизнесменов в диапазоне от Абрамовича до Тинькова, и тех путинских чиновников, которые с разной степенью успешности уклоняются от соучастия в военной авантюре, – на субъектность претендовать не могут в том числе потому, что никто из них не решается заявить о себе как об оппозиции прямо и вслух. Они могут саботировать инициативы Путина, могут им противодействовать, но когда встанет вопрос о постпутинском будущем, едва ли тот же Шойгу сможет доказать, что он не завоевал Украину сознательно как приверженец мира, а не как некомпетентный идиот. Любое непубличное, аппаратное сопротивление Путину работает на тех, кто готов вслух назвать себя его оппонентом и альтернативой ему, и если Абрамович или, скажем, Патрушев саботирует войну молча, то бенефициаром этого саботажа станет Леонид Волков или Владимир Милов, пусть даже они в своем оппозиционном деле не более компетентны, чем Шойгу в военном.

И постпутинскую Россию иначе и не представишь – какой ей еще быть. С топами ФБК на заседании Совбеза, с бело-сине-белым флагом на Кремле, с левачками из «Доксы» в телевизионном прайм-тайме, с ниспровергателями нашей колониальной культуры в школьном и культурном министерствах. Интеллектуалы на зарплате любят говорить, что России не хватает образа будущего, и это неправда – на самом деле это у них нет своего образа, который они должны придумывать по службе, а так-то вот он, самый очевидный. Крайне несимпатичный при этом, кривой-косой, но реальный – в отличие от любого другого.

А главная интрига – сколько лет или месяцев продлится тот период, который страна переживала и после 1917-го, и после 1991-го и даже после 1999 года, когда случайные и не заслужившие обрушившегося на них счастья бенефициары смены эпох отваливались, терялись и даже гибли – первое поколение большевиков, постперестроечные демократы, первые «люди Путина» (тут, понятно, исторический масштаб чуть не тот, но принцип ведь тот же – что стало с Черкесовым, с Виктором Ивановым, да даже с Сергеем Мироновым?). В моменты слома маятник в своих колебаниях раскачивается экстремально, а потом успокаивается, и случается даже не то чтобы термидор – скорее возвращение в состояние покоя, более пригодными для которого оказываются не бестолковые пассионарии, а неодиозные конформисты из прежних элит. Нет повода думать, что нынешний слом будет устроен как-то иначе, и каким бы отвратительным ни было приближающееся завтра, за ним придет более нормальное послезавтра, разглядеть которое можно уже сейчас, всматриваясь в тех, кто молчит.