Политики и дети – сюжет вечный и беспроигрышный, с детьми любят и любили встречаться, обниматься и фотографироваться как диктаторы (помните, в «Обыкновенном фашизме» – «Я с белочкой, я с девочкой»), так и демократические лидеры, на эмоции электората или подданных это всегда действует, а содержательная составляющая нулевая, но никто ее и не ждет. Красиво, трогательно, ну и пойдем дальше, что здесь обсуждать. Но бывают, конечно, исключения, и вот встреча Владимира Путина с восьмилетней Раисат Акиповой из Дербента – исключение.
Нам объяснили, что Раисат хотела, но не смогла сфотографироваться с Путиным, когда он приезжал в Дербент, и дальше подразумевается сказочный сюжет наподобие того, как недавно было у Эрдогана, который пришел на родительское собрание к мальчику-сироте – узнал, проникся, и решил удивить. Но давайте перескажем эту историю чуть иначе – на самом деле это Путин захотел и не успел сфотографироваться с Раисат и неделю спустя решил исправить свое упущение.
Не с конкретной Раисат, конечно. Это мог быть мальчик, мог быть ветеран, кто угодно – главное, что из Дербента. Эмоциональная потребность Владимира Путина здесь очевидна, и она едва ли менее сильная, чем у самой Раисат, которой (в это стоит поверить) действительно очень хотелось сфотографироваться с Путиным. Ей – просто сфотографироваться, а Путину – вернуться в тот дербентский вечер, когда ему (и мы это видели) было очень хорошо.
В версию про двойников сейчас модно верить, но вообще растерянный и при этом довольно конкретный по его меркам Песков здесь убедительнее – да, Путин еще с ковидных времен находится в постоянной изоляции, но «с одной стороны, есть настоятельные рекомендации специалистов, но, с другой стороны, есть твердое решение президента» – именно так, да. После пригожинского рейда в Ростов и особенно после той «Никольской», которую ростовчане устроили вагнеровским бойцам, Путину, очевидно, было очень важно самому, а не в пересказе холуев, у которых народ всю неделю сплачивался вокруг Путина, убедиться, что народ действительно с ним, а не с изменниками. Ему нужна была своя «Никольская».
Кто выбрал место для нее – наверное, будем считать, что сам и выбрал. Дагестан для Путина – биографически важный регион. Путин-преемник начался за несколько недель до второй чеченской войны, когда в Дагестан зачем-то пришел Басаев со своим отрядом и, согласно официальной мифологии тех лет, местные жители сами, не дожидаясь вступления в войну федералов, организовали ополчение и дали отпор чеченским (тогда их еще называли чеченскими, нарратив «международного терроризма» появится года два спустя) террористам. На главной площади Махачкалы потом поставят билборд с портретом Путина и цитатой – «Видя, как они защищают свою землю и Россию, я еще сильнее полюбил Дагестан и дагестанцев».
Можно ли эту любовь назвать счастливой – вообще нет. В отличие от Чечни, которой Путин в любви не признавался, особых привилегий у Дагестана нет. Это Чечню в мирное время застраивали мраморными небоскребами и огромными мечетями, Чечне, по слову Кадырова, «Аллах давал деньги» – а Дагестан при всей путинской любви так и оставался сравнительно бедным депрессивным регионом, а в войну, когда особость Чечни конвертировалась в дурную славу «тик-ток войск», густонаселенный депрессивный Дагестан стал одним из самых надежных источников живой силы для фронта – в том же самом Дербенте был даже скандал, когда военком велел явиться в военкомат всем мужчинам города, и глава республики Меликов даже назвал военкоматских дебилами в связи с этим. Но местная специфика (даже стереотипная; как средний москвич представляет себе дагестанца – ну, братуха-борцуха, ему же действительно самое место на фронте) и, видимо, та давняя и взаимная любовь так и сохранили образ Дагестана как более лояльной Путину местности, чем в среднем по России.
И когда ему понадобилось срочно искупаться в народной любви после эмоционально сложных пригожинских дней – естественнее всего было выбрать для этого Дагестан.
Мы не знаем на самом деле, в курсе ли Путин всего, что происходило в ту субботу – как ликовал Ростов, и как другие регионы по пути следования пригожинской колонны ни словом, ни жестом не дали понять, что они в этот момент сплачиваются вокруг Путина. Дербентский выезд и отказ от карантина косвенно доказывают, что даже если и не знал точно, но чувствовал – Россия оказалась, по крайней мере, равнодушна и к его словам (то утреннее субботнее обращение, в котором Пригожин был изменником – кто его сейчас вообще вспоминает?), и, видимо, к его судьбе. Полагая себя отцом-благодетелем всех россиян, Владимир Путин чувствителен к проявлениям того, что он считает неблагодарностью, и свидетельства такой чувствительности вполне публичны – например, когда вопреки планам Кремля губернаторские выборы в Хабаровске выиграл (потом его посадят в тюрьму по сомнительному обвинению) Сергей Фургал, Путин практически сразу же лишил Хабаровск статуса центра Дальневосточного федерального округа, и этот жест трудно интерпретировать иначе как желание проучить хабаровчан, разочаровавших Путина. Кто его разочаровал сейчас? Да как будто вообще все.
Сфотографироваться с дагестанской девочкой оказалось мало. Самый сильный момент их с Путиным встречи – звонок министру финансов Силуанову о «выпадающих доходах» – из разговора с девочкой выяснилось, что Дербенту не хватает денег на реконструкцию улиц, развитие туристических объектов и достройку спорткомплекса. Силуанов по телефону выдал пять миллиардов рублей, и Путин повторил, обращаясь к Раисат – ты, мол, только что получила пять миллиардов.
Вне контекста – просто царский жест, а в контексте – запоздалый, зато сверх меры выразительный, даже вызывающий ответ на популярное когда-то «Хватит кормить Кавказ». Демонстративная расстановка приоритетов, адресат которой не только и не столько в Дербенте, но в том же Ростове, да и в Москве. Денежный эквивалент признания в любви, плата за то, что весь Дербент вышел обниматься с Путиным, и вообще – за то, что Дагестан по итогам двадцати лет оказался тем регионом, который первым придет Путину в голову, когда потребуется куда-нибудь поехать, чтобы почувствовать всеобщую лояльность. Возможно, и последним, то есть единственным, ну и в самом деле – а куда бы он еще поехал? Везде есть какой-нибудь подвох, везде есть что-то протестное и подозрительное. В лучшем случае нужно будет собирать проверенную массовку, как в Лужниках. И только Дагестан не предаст (и только в том случае, если его символизирует маленькая искренняя девочка).
Может быть, напрасно смеялись над ростовским губернатором Голубевым, когда он говорил, что восторженно встречали вагнеровцев не настоящие ростовчане, а сами вагнеровцы, переодетые в гражданское. Что это чушь, Голубев и сам понимает, и тем отчаяннее его попытка доказать (и кому – не ростовчанам же, которые про себя и так все знают, а вот именно Путину), что город не заслуживает наказания за то ликование. А наказание, видимо, будет.
Понятно, что все это пошлятина, давно себя дискредитировавшая – «Путин топает ножками», «Был в ярости», «испугался» и так далее. Но в нервной обстановке пригожинских дней какие-то человеческие его реакции мы все-таки увидели. И вот эта, с помощью подвернувшейся под руку девочки, попытка остановить дербентское мгновение, продлить то счастье, ради которого он пренебрег карантином – тут есть что-то настоящее, пронзительное. Нашему Антею, чтобы набраться сил, нужно припасть к матери-земле, к России – но где его Россия? В Дербенте, да и то не факт. Нет у него России на самом деле, потерял и сам это понимает.