Несколько лет назад российские и западные военные историки поспорили о Прохоровском сражении – было ли оно вообще, кто в нем победил, на что оно повлияло. Бесспорный с точки зрения советской мифологии героический и чуть ли не поворотный для всей войны эпизод оказался вдруг в зоне риска и переместился в категорию «все не так однозначно» – может быть, менее драматично, чем подвиг панфиловцев, но и не совсем на уровне конспирологического ревизионизма; западные комментаторы ссылались на вновь обнаруженные немецкие документы и фотографии, потери советской стороны оценили в 235 танков, а немецкой – всего в пять. Российская сторона в ответ жаловалась в ООН на газету Die Welt, опубликовавшую расследование. Была ли битва под Прохоровкой на самом деле? Сейчас, глядя на карту Белгородской области, можно перефразировать старый анекдот – мол, мы не знаем точно, была ли битва, но обязательно будет. Может быть, на том же самом поле.

Война в Белгородской области не производит впечатления конца света и большой катастрофы – горящее Шебекино и эвакуируемых граждан нетрудно продать лояльному обществу как аргумент в пользу того, что теперь-то вы видите, от чего мы защищаем страну, и цели СВО должны быть достигнуты, и враг коварен и жесток. Но риторику подобрать потому и легко, что наша традиция ее восприятия не слишком соотносит ее с реальностью, и одним из ключевых критериев лояльности давно стала готовность верить даже в тех случаях, когда очевидно, что правды в официальных словах нет – подразумевается, что у власти есть даже не право, а обязанность говорить неправду, если так надо (а «так надо» – величина постоянная; всегда зачем-нибудь надо). Характерно, что первой официальной реакцией на обстрел Шебекина утром в четверг стал пресс-релиз минобороны о том, что российским войскам удалось не впустить в город две украинские роты на танках – верить в такое не нужно в принципе, и само минобороны это прекрасно понимает; заведомая неправда здесь должна нести успокаивающее послание – врем как всегда, значит, все нормально, оснований для паники нет. Было бы что-то не так – молчали бы.

Сами по себе обстрелы никак не характеризуют ни соотношение сил на фронте, ни серьезную перемену хода войны. Если и искать какую-то закономерность, то неожиданные удары туда, где их меньше ждут, могут быть свойством слабейшей стороны – в конце концов, и советская авиация бомбила Берлин летом 1941 года. Другое дело, что в общевоенном зачете любой очередной эпизод оказывается повышением ставок и смещением той отметки, которую на языке мемов принято обозначать формулировкой «вы находитесь здесь».

Теперь кажется, что иначе и быть не могло, и благополучные белгородские районы были обречены уже тогда, когда российские войска стояли под Киевом, а о боях на «настоящей» российской территории не думали всерьез даже алармисты. Цена войны растет постепенно и небыстро, катастрофа в рассрочку – как бы и не катастрофа, так, череда слабо связанных между собой эпизодов, и если уже потраченные (преимущественно впустую) жизни никому всерьез не кажутся неприемлемой платой за неясные «цели СВО», то что говорить о Шебекинском районе, в котором и жертв почти нет, и эвакуация организованная, и даже глава награжден орденом Мужества, даже не имеет значения, за что – награда здесь тоже скорее знак того, что все по плану и в порядке. Следующей вехой, наверное, станут российские удары по российской же территории – хотя чего говорить об этом в будущем времени, Конашенков же уже показывал удар по погранпункту в Грайворонском районе, и не сказать, что российские самолеты, сбрасывающие бомбы на российский же погранпункт, кого-то всерьез шокировали или как-то впечатлили – ну, бывает, почему нет.

Подлинным переломом в войне, наверное, было бы реальное, а не «сфотографировались и ушли» завоевание украинцами или гибридными их отрядами какого-нибудь российского приграничного района или нескольких, чтобы дальше – российская сторона их оттуда пытается выбить, а они закрепляются, бахмутизируют то же Шебекино или Грайворон, и в какой-то момент требование «границ 1991 года», привязанное сейчас исключительно к украинской стороне, станет и выполнимым, и желательным прежде всего для России. Между этим пока еще не самым реалистичным сценарием и тем, что есть в действительности, разница понятна и пока велика, но вспомните, как выглядела сама возможность боевых действий в пределах общепризнанных границ РФ еще несколько месяцев назад – ядерные угрозы тогда еще не приелись и не обессмыслились, о том, что западное оружие по причине тех же угроз не должно использоваться для ударов по «исторической» России, на Западе говорили как о самом собой разумеющемся, и хотя никто до сих пор ничего из сказанного прежде не дезавуировал, война в Белгородской области, какой бы символической она ни была в сравнении с тем, что происходит на территории Украины, размывает прежние табу и делает более вероятным и реальный захват каких-нибудь российских районов, и регулярные удары по тому же Белгороду, и все прочее вплоть до большого танкового сражения на Прохоровском поле.

Российская же власть и персонально Владимир Путин так же плавно и незаметно, как сама война проникает в российскую повседневность, переходят из статуса втянувших Россию в бессмысленную войну в статус не способных обеспечить безопасность граждан и порядок на всей ее территории. По всей логике это должно повлечь за собой ослабление самой власти, возникновение новых игроков и субъектов, с которыми она должна считаться, и самые серьезные перемены в политическом устройстве страны или после войны, или даже до ее окончания – но логика, политическая и историческая, кажется сейчас первой потерей этой войны, и самое логичное выглядит теперь самым невероятным, но так ли важно, по какой именно траектории летит в пропасть упавший объект.