Самый болезненный (а в некоторые моменты казалось, что и фатальный) удар по путинской системе нанес сам Владимир Путин 24 февраля прошлого года. Одномоментный слом всех жизненных и корпоративных планов, иерархий, угроз – потрясение, равного которому не было никогда. И Песков, целующий руку запрещенной Пугачевой, и затравленный Шойгу, и нарочито безумствующий Медведев – все в равной мере жертвы войны, люди, которым Путин все поломал, и люди, не способные при этом никак защититься от того, что он делает. Если завтра по какой-то причине объектом репрессивных атак станут не случайные люди, как сейчас, а представители высшей номенклатуры (конкретного Пескова – почему бы не наказать за Пугачеву?), они и в тюрьму безропотно пойдут, никто ни за кого не вступится, никто ни на кого не оглянется, привыкли так жить, по-другому не умеют.

Когда спорят об объединении оппозиции – все ли понимают, что вопросы, адресуемые антипутинским деятелям, можно задать и путинским элитам? До войны они могли конкурировать и за аппаратное влияние, и за денежные потоки, но теперь, в условиях одной на всех большой угрозы, логично ведь было бы отвлечься от текущих амбиций и конфликтов и совместными усилиями защитить собственные интересы, которые формулируются вполне понятно, – чтобы в тюрьму не сажали, чтобы активы не отбирали, чтобы санкций не было, – и в каждом случае упираются в фигуру Владимира Путина. В феврале прошлого года Владимир Путин объявил дефолт по обязательствам в том числе и по отношению к своей элите, и по всей логике ей бы следовало сразу же озаботиться вопросами своего выживания вопреки Путину, но единственное, что можно вспомнить за этот год – опереточный сговор акционеров «Альфы» с ФБК. А остальные куда смотрят? Им ведь всем нужны и собственные мини-армии, чтобы хотя бы отстреливаться от бойцов Пригожина, когда те пойдут на условный «Лахта-центр», и медийные ресурсы, чтобы защищаться в пространстве общественного мнения, и союзники в политической среде, без которых будет не обойтись при любом политическом кризисе и после Путина, и даже при нем. Тишину первых военных месяцев можно было списать на шоковое оцепенение, но сейчас, год спустя, бессубъектность всей путинской номенклатуры выглядит просто странно. Лишившись всех гарантий своего выживания и благополучия, они ведут себя так, будто все осталось по-прежнему. О чем они на самом деле думают – ну вот были недавно две утечки, с Иосифом Пригожиным и с Троценко. Очевидно, что там такое вполне всеобщее настроение, о военном энтузиазме коллективного Сечина за этот год никто ничего не слышал. Но почему настроения не конвертируются даже в символический протест? Если, конечно, не считать поцелованную руку Пугачевой; кто бы мог подумать, что самым смелым и отчаянным в этой среде окажется осторожнейший Песков. Почему руку Пугачевой не поцеловал тот же Сечин, или Миллер, или хотя бы Греф – им так страшно? То есть наблюдать за тем, как война губит выстроенную ими же Россию, не страшно, а любой самостоятельный поступок – выше их сил? Речь ведь даже не о пресловутой (и за год оставшейся в пределах несмешного анекдота) табакерке, люди вообще никак не защищают собственные интересы. Даже Хуснуллин, который как будто радуется, что ему доверили пилить на восстановлении городов Донбасса – он что, не понимает, что напиленное ему будет негде тратить? Он на что вообще рассчитывает?

Лейтмотивом споров вокруг эмигрантских антипутинских структур на протяжении почти всего этого года остается подозрение или упрек, что наши оппозиционеры рассчитывают въехать в прекрасную Россию будущего на горбу воюющей Украины – если она победит, то власть в России достанется им. Понятно, что это крайне наивная надежда, но у тех, кого война застала близко к Путину – у них ведь вообще никакой надежды нет, обреченные несчастные люди. Они это про себя понимают? Они что-нибудь вообще думают?

Это главная политическая интрига военного года. Люди, которым в самом прямом смысле принадлежит Россия, сами не считают себя ответственными за что бы то ни было, ведут себя как последние фаталисты и, судя по всему, смирились в любыми своими потерями, и уже случившимися, и с будущими. И даже предполагая, что ближайшая точка возникновения надежды у них – уход (смерть) Путина, чего от них ждать – им Путин оставит два железных шарика, они один сломают, другой потеряют. Вся нынешняя путинология, цепляющаяся то за Мишустина с Собяниным, то даже за Патрушева – феномен сугубо психологический, призванный смягчить невыносимость гораздо более очевидного представления о путинской элите как о сборище перепуганных ничтожеств, не способных произвести не то что графа Палена, но даже и Хрущева, и Горбачева. Владимир Путин может считать их смирение своей заслугой и доказательством правильности своей кадровой политики, но рад ли он, что и ему только на этих ничтожеств и можно опереться? Этих четырнадцати месяцев достаточно, чтобы понять безнадежность всех построений в том духе, что без Путина они (в альянсе с нынешними несистемными силами или сами по себе) смогут как-то оживить и возродить Россию – не смогут, они ничего не могут.