Наверное, здесь стоит начать с Бенжамена Гриво. От Петра Павленского мы узнали, что во Франции есть такой политик. Судя по всему, речь идет о распространенном типе современного европейского политического ничтожества — от российских аналогов этот тип, конечно, чем-то отличается, но детали нас сейчас не интересуют. За ту неделю, которая прошла с момента выступления Павленского по поводу Гриво, о последнем не стало известно ничего, что позволило бы сожалеть о крахе его политической карьеры. Гриво даже, как пишут, не был фаворитом на выборах мэра Парижа, то есть и сказать о нем, что Павленский бессовестно украл у него победу, тоже нельзя, красть было нечего, и, строго говоря, никакого Гриво в этом сюжете нет, а если есть, то на тех же правах, что и дверь, которую Павленский поджигал в свое время в Москве — то есть, в общем, реквизит, мусор.

Самое неприемлемое с точки зрения российского наблюдателя в поступке Павленского — это нарочито типичное поведение сливщика компромата, российское культурное клише, сопоставимое с матрешкой. Павленский сыграл в Хинштейна (пощадим чувства навальнистов и используем безобидное сравнение), и самой естественной российской реакцией на его поступок может быть только брезгливость — уж людей, в распоряжении которых накануне выборов очень кстати оказался документик, уважать в нашей традиции не за что. Впрочем, наша традиция при пристальном рассмотрении — лучшее алиби для Павленского. Представить себе, что французский политтехнолог в розовой рубашечке вызвонил Петра (почему именно его — отдельный абсурд; наверное, в редакции «Шарли Эбдо» было занято) и говорит — на, мол, тебе видео, а мы тебе за его публикацию миллион евро, по рукам? И равнодушный к деньгам (когда ему как модному антипутинскому диссиденту выдавали тысячи евро в виде художественных, а чаще правозащитных премий, он честно их слал приморским партизанам — однажды Гарри Каспаров по этой причине добился невыдачи ему одной из таких премий) Петр отвечает — говно вопрос, мсье, все сделаю в лучшем виде.

Современная суровая реальность, усиленная вечной паранойей акционистской и активистской среды (кого не замучили в застенке — тот агент ФСБ), располагает к тому, чтобы заменить в наших гипотезах французского политтехнолога на парижского резидента российской разведки, то есть Петра, предположим, вызванивал мсье Чепига, который говорил — помнишь, Петя, мы тебе дали уехать, вот пора отрабатывать. И Петя, будучи честным человеком, отвечал, видимо, есть, товарищ майор, все сделаю. Если такая версия кажется неубедительной, пусть вместо давнего соглашения будет шантаж — давай, сука, публикуй интимные видео (крайне опасного и нежелательного для России, смайл) Гриво, иначе твоим родным в России плохо будет. И честный семьянин Петр тяжело вздыхает — родные, да, нет ничего важнее для меня, отморозка.

Стоит, между прочим, уточнить, что пресловутые дикпики Гриво, судя по тому, что именно за них задержали подругу Павленского, он добыл собственными (ну, с подругой) силами, и никто их ему не сливал. К тому же и в самом деле нет оснований думать, что отмороженного Павленского кто-то мог купить (дело даже не в честности — за годы своей публичной славы Павленский не дал ни одного повода заподозрить его в интересе к деньгам), запугать (дело не в смелости — просто чего может бояться человек, отсидевший во Франции и в России?), или заставить (дело не в принципиальности, просто — как такого заставишь?) что-то сделать, а версия сложного заговора против ничтожнейшего Гриво кажется оскорбительной даже для французской политической культуры. Все указывает на то, что Павленский испортил жизнь Гриво исключительно в рамках художественного жеста, действуя только в собственных интересах и не играя в политику.

Французов, вероятно, в этом не убедит никто — казус Гриво за все годы поиска российского следа в выборах по всему миру кажется самым наглядным и убедительным. Гражданин России публично и эффективно вмешался в выборы — и что еще вам нужно; Le Monde напоминает, что русским Гриво был в свое время Юрий Скуратов, а в роли Павленского тогда был сам Путин — подскажем французской прессе, что если она пообщается с каким-нибудь широким кругом российских либеральных комментаторов, как из художественной, так и политической среды, экспертов, готовых под диктофон заявить, что Петр с самого начала был подментованным, будет достаточно. И чем жарче французское общественное мнение будет доказывать самому себе, что имеет дело с российским агентом, тем сильнее будет художественная составляющая акции Павленского — так над русскими стереотипами Запада новейшего времени до сих пор не издевался никто.

Очень интересно разоблачает Павленского Liberation — они нашли его фотографию с украинским нацистом Ризниченко, подразумевая, вероятно, что и сам Павленский может быть правым. Украинские патриоты в этом смысле устроены очень удобно — несоответствие пределов допустимого для Украины и для Европы не раз уже становилось поводом для самых дурацких ситуаций, см. случай футболиста Зозули. Русский писатель Владимир Лорченков считает, что с помощью украинской фотографии французы хотят обеспечить Павленскому гражданскую смерть в их стране — к правым французские интеллектуалы нетерпимы. По факту же это оказывается еще одной художественной гранью акции Павленского — сам того, вероятно, не желая, он поиздевался и над лицемерием европейских леволибералов, у которых фашистом всегда будет тот, кто нужно.

Наконец, в истории отечественного современного искусства, традиционно рассинхронизированного с западным, Павленский деконструирует и уничтожает давно заслуживающую переосмысления и покаяния ту сюжетную линию, которая исторически ассоциируется с Маратом Гельманом и Глебом Павловским, а также с Владиславом Сурковым — когда художественная среда по умолчанию могла рассчитывать на заработки и возможности в политтехнологическом бизнесе. Апокриф про поэта Кибирова, писавшего звездам эстрады антисемитские письма, чтобы мотивировать их работать на выборах — не самое отвратительное, что можно вспомнить о художниках и поэтах, манипулировавших российским общественным мнением в интересах власти. Павленский повел себя как стандартный деятель модного искусства девяностых и нулевых (спросите поэта Орлушу о выборах в Карачаево-Черкесии), и если это кажется отвратительным современному россиянину — что ж, хорошая новость, Павленскому за нее спасибо. В России нулевых и особенно десятых акционизм был главным направлением альтернативной культуры, но он отцвел, никого не осталось, и Павленский как один из лидеров тоже, казалось, сошел на нет, акция с Банком Франции производила впечатление вторичной и неудачной, но после Гриво она выглядит стартом французского периода творчества художника, и этот французский период превосходит все, что он делал в России. Двадцатые годы начинаются с Павленского — в Европе, а значит, и у нас.

Два года назад фотографии Павленского в коконе из колючей проволоки и на фоне горящих лубянских дверей висели в лондонской галерее Саатчи рядом с портретами Pussy Riot, фотографиями «Монстраций» и акций «Войны», Куликом в образе собаки и прочими символами эпохи. Своей акцией с использованием Гриво Павленский доказал, что ему среди них не место — он из ряда вон выходящий, один такой, и не родился еще тот куратор, который сумеет выставить его в музее.

Это Бэнкси пусть обличает израильскую военщину, это мировое художественное сообщество пусть отрабатывает феминистскую и экологическую повестку, вызывая всеобщее умиление. В вечности этому умилению место — где-то рядом с позднесоветскими мозаиками, которые входят сейчас в моду. Но гением всегда будет тот художник, который может заставить взвыть от возмущения одновременно французских политиков, леволиберальных интеллектуалов и собственных бывших соотечественников, ювелирно выбирая самые больные места их коллективной души. Петр Павленский гений, второго такого нет, и как здорово, что он — наш, русский. Ту биографию, о которой мечтал, но не доделал ее, Лимонов, делает, уже сделал Петр Павленский. Тот же Владимир Лорченков обещает Павленскому смерть (уже не гражданскую, а настоящую, физическую) во французской тюрьме, не понимая, видимо, что она ему не страшна. Перед нами тот случай, когда художник уже имеет право умереть, потому что бессмертие им уже завоевано.