Мразь года — Михаил Ефремов.

И конечно, совсем не потому, что, будучи пьяным за рулем, убил человека. Собственно, путь к правде начинается с этого признания: само по себе пьяное вождение со смертельным исходом не есть такое преступление, которое не подлежит прощению. Когда Ефремов, протрезвев, вышел к людям и сказал, что его больше нет, все всё видели, отмазываться он не намерен — вспомните, были ли (хотя бы в публичном поле) те, кто, состроив строгое лицо, отвечали ему, что нет, никакого ему прощения, пусть кается и молится. Таких людей не было. Общество — понятно, что понятие размытое, но все же: не было никого, кто тогда от имени общества или хотя бы от своего, если бы оно было весомое, — не было никого, кто сказал бы, что прощения ему нет.

По-настоящему все началось позже. Как раз после того покаянного видеообращения. Более того, возможно, оно послужило триггером, причем не психологическим, а самым что ни на есть физическим.

Ты записал обращение, передал его публике, лег спать — у себя дома, по адресу прописки, по адресу домашнего ареста. Ты там один, жена почему-то на даче, у тебя никого нет, и, — в этом ничего стыдного, — у тебя давняя зависимость, а в эти дни тебе нельзя пить, и тебе плохо в том числе поэтому. Ты один дома, будильник поставлен на десять, а в шесть тебя будят. Ты не понимаешь, кто это, ты пытаешься рассмотреть их, но не можешь — за ворот майки или за волосы они тащат тебя в туалет и засовывают лицом в глубь унитаза. Там вода, и она попадает тебе в рот и нос, ты захлебываешься, не можешь дышать, а сильная рука бьет тебя по почкам, и ты вдыхаешь воду, тебе больно, вода уже внутри тебя, и главное — тебе 56 лет, то есть ты уже не очень молодой, но в твоей жизни это совсем новое ощущение, твой первый раз.

В жизни тебя не били вообще никогда и тем более не макали головой в унитаз. Ты с детства — самый хороший, самый талантливый, самый любимый. Твой отец — Народный артист СССР и Герой социалистического труда, высшая номенклатура в твоем советском детстве, поэтому и советского детства у тебя не было — ты с рождения был сын Ефремова, а потом, сыграв в «Когда я стану великаном» и нескольких других фильмах вплоть до «Дубровского», уже и сам стал суперзвездой, шагнув из яслей куда-то в небожители и оставаясь в этом статусе до нынешнего лета. Про таких все понятно. У них все не как у обычных людей, к их ногам валится все, у них всегда все хорошо. Но и сломать их проще, чем любого обычного человека. Просто будишь с утра и тащишь за ворот майки к унитазу. Даже не за волосы, просто за майку.

У тебя была жена. Теперь ее нет, она тебе не звонила несколько дней — ты не понимаешь, почему. Ты не можешь себе представить, что и ее вот так тащили, били и унижали. В первый день она успела проболтаться кое о чем, вернее, кое о ком, но это не повторится. Теперь она будет занята огородом и никогда не вспомнит о тебе вслух. Она умная женщина, она понимает, что, когда ей говорят, что ее убьют, — ее убьют. Она не хочет быть убитой и не хочет, чтобы убили детей, поэтому она тебе не позвонит — никогда. У тебя были друзья. Сбитые, конечно, летчики, но при этом парни предельно умные, едва ли не лучшие рекламщики и политтехнологи всей постсоветской России — это они придумали и продиктовали тебе то твое видеообращение, они нашли лучших в стране адвокатов и уговорили их работать бесплатно, от тебя ничего не требовалось, даже кивать. Они бы все сделали за тебя.

Но теперь у тебя нет этих друзей. Ты не знаешь, как поговорили с ними, но ты знаешь, как говорят с тобой — тебя, которого никогда в жизни не били, вытаскивают из унитаза и бьют по лицу. Вася, сука? — бум. Орлуша, блд? — бум. Ты делаешься все договороспособнее и договороспособнее.

Предмет договоренности простой. Ты должен стать мразью. Самой невероятной и самой дистиллированной мразью. Бултых лицом в унитаз и еще раз кулаком в нос — бум. Тебе дадут адвоката. Самого омерзительного в мире адвоката или ладно, второго в мире по омерзительности после того, которого дали потерпевшим. Бултых, бум. Ты, сука, будешь делать все, что он тебе скажет. Выбора у тебя нет. Сейчас тебе больно. Бум. И, если что, ты будешь умирать от этой боли и сдохнешь от нее. Бум. Бултых. Зато если ты будешь слушаться, тебе, по крайней мере, обеспечен домашний арест. А то ведь в СИЗО тоже всякое бывает. Бултых.

Одного этого разговора для тебя достаточно. Ты уже понял, что тебя больше нет. И семьи у тебя нет, и любовницы, и друзей. Но все же главное — нет тебя самого. Ты мог бы, наверное, найти способ позвонить своим друзьям — не тем, которых у тебя больше нет, а другим, о которых в своем первом и последнем интервью твоя жена говорила, что она их боится, но ты им не позвонишь, им не нужно звонить, потому что вот они — это они макают тебя в унитаз и бьют по лицу и по почкам. Бултых. Бум.

О том, почему так вышло, ты даже не будешь думать. Ты умный человек, и если тебе сказали, что, мол, не думай, ты послушаешься, потому что иначе тебя будут опять избивать — даже за мысль. Но тебе интересно, я понимаю. И я тебе расскажу, в чем дело.

Ты ведь знаешь этих людей — которые ночей не спят, переживают из-за реабилитации нацизма, пересмотра итогов войны и прочего. Ты еще смеялся над тем, какие они маразматики. Они маразматики — да, но за ними сила, и их кривое представление о реальности подкреплено самыми осязаемыми вещами вплоть до тех рук, которые тебя били. Бум. Так вот. В их картине мира ты — лицо оппозиции. Моральный авторитет той социальной группы, которая готова устроить в России цветную революцию и позвать солдат НАТО. Не смейся. Бултых. Они наказывают тебя не за того курьера, им на него плевать. Они наказывают тебя за стихи Быкова и Орлуши, за Болотную, за майдан, за не наш Крым, за секторальные санкции, за американское усыновление, за радужный флаг над американским посольством, за снесенного в Праге маршала Конева — за все. Бум. В их картине мира ты — лицо той силы, которой они противостоят. Они будут делать с тобой все, что хотели бы сделать со всеми, кто им не нравится. Они могут тебя убить, но, наверное, не убьют — в нынешнем их состоянии им достаточно, чтобы ты целовал их подошвы.

И ты будешь их целовать, потому что иначе они расправятся над твоими близкими и будут мучить тебя самого. Ты будешь делать все, что они скажут. Отрекаться от себя, отказываться от признания вины, позориться. Люди будут плевать тебе в лицо — не за того курьера, а вот за это твое поведение, — а у тебя не будет права сказать, что это не ты. Однажды ты подумаешь, что уж про Джекила и Хайда они не знают, и ты, чтобы свои поняли, скажешь в суде, что во всем виноват Хайд — но они тоже, неожиданно для тебя, поймут, и ты очень пожалеешь об этой своей литературной шутке и никогда больше не будешь так шутить.

Ты будешь мечтать о том, чтобы тебя убили в колонии, но нет — ты там сделаешься библиотекарем, и через годик выйдешь по УДО, чтобы повеситься. Слов, чтобы тебя отговорить — не существует, да никто и не попытается. У тебя не было выбора ровно с того момента, когда тебя разбудили у тебя дома.

Покойся с миром, конечно.

А мы, общество — единственное, что мы можем сделать для тебя, это не следить за твоим процессом, выключать телевизор, когда в нем говорят о тебе, забыть имена этих двух адвокатов, и понимать, что этот позор, который ты сейчас переживаешь — он и есть твое главное, назначенное тебе властью наказание в нашем неправовом государстве. Ты был очень неправ, садясь пьяным за руль, ты совершил преступление, устроив смертельное ДТП — но поверь, если бы дело было только в этом, тебя бы ждала компания Баркова и Иванова-младшего, уж в российской-то реальности такие ДТП вообще не проблема. Проблема в том, что в глазах людей, которым принадлежит Россия, ты символизируешь оппозицию, либеральную интеллигенцию, а отчасти и народ, и в твоем лице вот этим позором они наказывают не тебя, а тех, кого ненавидят. Тебе не повезло, и шансов спастись у тебя нет. Но просто знай, что совершаемое ими есть подлость. Ты, Михаил Ефремов, подлости не совершал. А они — совершают.