В один из мартовских дней 1992 года очередной запланированный номер «Комсомольской правды» не вышел из типографии. Назавтра выпустили экстренный выпуск с передовицей Леонида Никитинского об очередном ударе по свободе слова — более болезненном, чем полугодом ранее, когда газету запретил ГКЧП. На первой полосе была карикатура на Егора Гайдара — премьер-реформатор в матросском костюмчике одной рукой подкармливал аквариумную рыбку с надписью «Российская газета», другой — топил в ванне бумажный кораблик с надписью «Комсомольская правда». «Когда кораблики тонут, бывают смешные пузырики», — объяснял нарисованный Гайдар.

Это, наверное, сложный анекдот, который надо объяснять — тогдашний коллектив «Комсомольской правды» искренне считал ударом по свободе слова отказ гайдаровского правительства выдать «Комсомолке» субсидию из федерального бюджета (по поводу которого тогда, весной 1992-го, откровенно говоря, вообще были сомнения, что он существовал как таковой). Приватизированные советские медиагиганты один за другим обнаруживали, что зарабатывать самостоятельно они не умеют, и чтобы очередной номер газеты или журнала вышел из типографии, нужно идти выклянчивать деньги у правительства (современники вспоминали, что тогдашний министр печати Полторанин приглашал главредов с собой в запой и давал деньги только тем, кто не потеряет сознание раньше него). Понятно, что в таком виде экосистема отечественных медиа долго существовать не могла, и дальше начинались девяностые, не оставившие от прежних газетно-журнальных флагманов, в общем, ничего. И от старой советской «Комсомолки» — тоже. Не умерев в одночасье, газета ужасала собственных ветеранов то излишней сервильностью по отношению к черномырдинскому правительству (на каком-то этапе источником живительных субсидий был «Газпром»), то шокирующей бульварностью (статью о девушке, которую при съемках порнофильма покалечил ее партнер-конь, вспоминают и годы спустя). Половину редакционных помещений в конструктивистском дворце на улице Правды сдавали в субаренду, а романтическое «учредитель — трудовой коллектив редакции», оставшееся от перестроечных времен, сначала логично обернулось акционированием, а потом, по той же неизбежной логике эпохи — драматичной консолидацией пакета, когда, говоря грубо, и убить могли. «Ты бы хоть Бога побоялся» — сказал в разгаре противостояния однажды исполнительный директор Сунгоркин другому претенденту на контрольный пакет главреду Симонову. «Если бы Бог был, нас бы уже всех не было», — ответил главред. Неверующий в конце концов проиграл — наверное, логично.

«Любимая газета Путина» — сейчас это скорее ругательство, и можно сказать в оправдание, что любовь зла, но тут существеннее, что она настигла обоих уже взрослыми, Путин возглавил страну, у которой уже был вот этот, главная общенациональная газета, полноценный институт, и за кем в этой любви была инициатива — вопрос философский. Позднесоветская, перестроечная «Комсомолка» — арьергард тогдашнего демократического мейнстрима, ничего особенного. Особенное началось весной 1993-го, когда все демократы из «Комсомолки» ушли делать новую («Новую», ту самую) газету, а кто остался — ну давайте назовем их комсомольскими циниками, но и у циников бывают ситуации, когда им нужно формулировать собственное отношение к окружающей реальности, и деидеологизированная «Комсомолка» девяностых, ловившая ветер времени своим парусом (алым, разумеется; как известно, одноименную рубрику одно время вел Валентин Юмашев), очень быстро поймала то, что станет мейнстримом потом. Уже в октябре 1993-го она не торжествовала со всеми победу демократии, а вывесила на первой полосе строчку Шевчука про «что же будет с родиной и с нами», и да, вот с Шевчуком ее и стоит поставить в один ряд, с тем самым голосом тогдашней России, которая что-то такое смутно чувствовала, а когда голос прозвучал перед солдатами в Ханкале, вроде бы даже получилось сформулировать — наверное, обида за державу, как в «Белом солнце пустыни», такое было общественное настроение, за которым следовала газета, и, может быть, в этом на самом деле и заключался ее тогдашний, связываемый как раз с главредом-гендиректором-акционером Сунгоркиным, секрет коммерческого успеха — вопреки традиции «коллективных организаторов и агитаторов», к которым в ту эпоху можно отнести и «Завтра», и «Сегодня», и «Коммерсантъ», «Комсомолка» не претендовала на формирование общественного настроения, а наоборот, улавливала его и следовала за ним — удивительно, но по тем временам это действительно было уникальное и беспроигрышное поведение. Его можно, наверное, с высоты прожитых Россией лет назвать аморальным — но (и это неизбежно) на самом деле в чем-то уличать Сунгоркина и его газету можно только с высоты лет непрожитых — собственно, кроме «Комсомолки» никто такой тридцатилетний путь и не прошел, и статистически как раз именно моральные банкротства чаще всего становились причиной схода с дистанции, в чем легко убедиться на примере любой из современных «Комсомолке» газет и медийных институций, в разное время выглядевших моднее ее и прогрессивнее. Что стало с «Независимой», с «Эхом Москвы», с «Ведомостями», да даже и с «Афишей», которая в конце концов провалилась как нация — саму «Комсомолку», наверное, тоже однажды придется хоронить, но это как раз и произойдет потому, что в нынешней России отцовской фигуры, способной заместить Сунгоркина, никто не найдет, а зная систему приоритетов путинского медиаменеджмента — никто ведь и пытаться не станет, они таких вещей просто не понимают.

Главреды этого поколения — среди них много масштабных фигур. Сунгоркин уместно смотрится в одном ряду и со своим другом Муратовым, и с Венедиктовым, и с коммерсантовским Васильевым, и (с государственной стороны примеры по понятным причинам только телевизионные) с Эрнстом, и с Добродеевым, и что здесь главное — мы видим людей, выдержавших в жизни честную и невозможную теперь конкуренцию в свободной среде, людей, состоявшихся до Путина и невозможных при нем, путинская система и путинская эпоха таких фигур не производят, перед нами невосполняемый ресурс, и сама его невосполняемость и есть системный дефект нынешнего государства, крушение которого именно в эти дни кажется неизбежностью.

Лицо «Комсомольской правды» в последние годы определяли люди понятно каких взглядов, но и это правильнее будет списать на тот же базовый принцип следования за народными настроениями, а не формирования их. Как и Венедиктов, компенсировавший Шендеровича Прохановым и искренне веривший, что это и есть объективность, Сунгоркин разбавлял «абажурную» фракцию своей редакции людьми совсем других взглядов, втягивая в орбиту КП и Латынину, и Бовта, и Шульман, и много кого еще. Я, Олег Кашин, будучи участником довольно драматичной сюжетной линии с «Комсомолкой», готов засвидетельствовать, что, какими бы неприемлемыми с точки зрения казенного мейнстрима ни были мои эфиры на радио КП, грибникам, которые меня оттуда выдавливали, потребовалось не менее десятка попыток, каждую из которых (кроме самой сложной последней) Сунгоркин с огромными усилиями успешно отбивал, сражаясь за меня как за родного, хотя все, и я тоже, поняли бы, если бы он взял под козырек при первом же звонке. Кто-то, прощаясь с ним, вспомнит «абажуры», но хотя бы для равновесия — не забывайте первую полосу «Кровавое воскресенье», когда протестующих во Владивостоке избивал московский ОМОН, или поведение белорусской «Комсомолки» в 2020 году, когда лукашенковские миньоны говорили о Сунгоркине чуть ли не матом. Про нынешнюю войну — сейчас и «тем», и «этим» будет очень выгодно записывать Сунгоркина в Z-радикалы, но уж такие вещи опровергаются документально — за неделю до войны Сунгоркину пришлось подробно разговаривать о ней со штатным людоедом, и по меркам государственнической среды там вообще-то запредельный пацифизм. Понятно, что сложность никому не нужна, но хотя бы знать, что она была — нужно.

Так и не решившись избавиться от рудиментарного советского названия, Владимир Сунгоркин на руинах старого органа ЦК ВЛКСМ создал новое знаковое медиа, ничего, кроме символики и той рубрики про природу, в будущее с собой не взяв. И эталонная и при этом гораздо более человечная, чем у понятно каких конкурентов, таблоидность, и уникальная в сравнении с любым федеральным медиа редакционная децентрализация, фактически превратившая «Комсомолку» в союз многих десятков настоящих местных газет, и само отношение к газете как к общественному институту даже вопреки очевидному государственному желанию институты уничтожать — в истории русской прессы останется именно это, а не вкрапления одиозного контента в ту, как он говорил, полудрему, когда здоровое общество отдыхает, убаюкиваемое то Майклом Джексоном, то Ростроповичем. Не его вина, что людям не давали покоя в эти годы, его заслуга — в том, что и когда все кончится, о наших временах будут вспоминать, ориентируясь по выстроенной им вселенной, в которой хватало места всем.