В наше время едва ли не всех знаменитых людей, умирающих в преклонном возрасте, называют великими, поэтому Георгий Данелия нуждается в каком-то специальном эпитете — великий по-настоящему, а не по выслуге лет или еще по какой-то неочевидной причине. Классик отечественного кино, режиссер, у которого проходных фильмов на порядок меньше, чем картин, вошедших в золотой фонд, мастер, работавший в диапазоне от советского неореализма (со сценаристом Шпаликовым!) в «Я шагаю по Москве» до сумасшедшей панковской фантастики в «Кин-дза-дза»; народная любовь, собственная узнаваемость, имя как бренд — поставить с ним рядом можно только Эльдара Рязанова — трудно сказать, кто будет первым, а кто вторым (у Данелии не было «Иронии судьбы» и «Кинопанорамы», зато Рязанов никогда бы не снял ни «Осенний марафон», ни «Афоню» — он в этом смысле был попроще), но третье имя в этот ряд уже не поставишь. Умер действительно крупнейший отечественный кинорежиссер, и утрата невосполнимая, потому что новых таких режиссеров не будет уже никогда — советское кино как феномен умерло задолго до Данелии, теперь здесь все по-другому. Представим заодно: приходит к Мединскому режиссер с вот такой идеей: кино про сантехника, который пьет, ищет любовь, мечтает вернуться в родную деревню, а там он никому не нужен; Мединский покивает — да, неплохо, но давайте лучше что-нибудь про войну, про панфиловцев.
Ничего обычно не значащий эпитет «советский» применительно к режиссеру в случае Данелии позволяет избежать вот этой неловкой неопределенности — какой он режиссер, чей, российский, грузинский? Сам грузин, снял несколько картин о Грузии и грузинах, в том числе программный «Мимино», но к грузинскому кино, которое в советской культуре было отдельным явлением, отношения не имел — работал на «Мосфильме» и ориентировался на аудиторию всей большой страны. Но, может быть, Леонид Парфенов, снимающий сейчас после «Русских евреев» фильм «Русские грузины», сумеет без разжигания розни, — неважно против какой из сторон, — описать и объяснить то особое значение именно грузинской культуры внутри многонациональной советской. Нация Сталина и Окуджавы сыграла исключительную роль в советском проекте, и наша вечная привычка к грузинской кухне или даже сегодняшняя туристическая мода на Грузию — она оттуда, из тех времен, когда во фразе «Ларису Ивановну хочу» звучала вся боль и гордость этого удивительного народа, из которого могли бы получиться отличные французы, но пришлось стать ордынцами в огромной и неуютной холодной стране.
Данелии повезло стать национальным гением сразу двух народов, но не грузинского и русского, как можно было бы подумать, а грузинского и советского; это важно.
Герои Вахтанга Кикабидзе (прежде всего), или Арчила Гомиашвили, или Руслана Микаберидзе, или Серго Закариадзе — это именно грузины, это их определяющая характеристика, да они и сами, причем и персонажи, и актеры, на вопрос «Кто ты?» ответили бы не задумываясь — «Я грузин».
С Афоней, Бузыкиным, фронтовиком Волоховым, Травкиным все гораздо сложнее — тут уместно солженицынское «те, кто себя никем не считает». Галерея типичных безнациональных советских людей с пустотой в том месте, в котором у Кикабидзе или Софико Чиаурели цвела родная Грузия. Именно Данелии удалось создать этот точный и жуткий образ советского русского из той местности, которую в те времена официально называли Нечерноземьем — это бывшая Русь («Афоня» и «Тридцать три» сняты в Ярославской области). Неустроенные, потерянные, несчастные, запуганные, с отбитой волей — да, мы тогда были такие, и разглядеть это общее увечье, нанесенное русскому народу советскими экспериментами, только и мог такой художник, который понимал, что значит быть грузином, и обладал достаточным и тактом, и талантом, чтобы не с позиции превосходства смотреть на лишенных русскости людей Нечерноземья, а любить их. И в каком-то смысле показательно, что самый-самый образцовый советский русский, — Юрий Гагарин! — был в числе тех, чьими стараниями первая комедия Данелии «Тридцать три» была положена на полку именно потому, что Гагарин в нарисованном Данелией грустном портрете узнал себя и обиделся.
«Тридцать три» не главный фильм Данелии, но настоящая жемчужина шестидесятнического кино, одна из вершин оттепельной (настоящая оттепель — это не столько хрущевское время, сколько раннее брежневское, до Праги) сатиры и чуть ли не единственное по тем временам высказывание на самую святую и потому самую болезненную для современников тему — у Данелии маленький человек, ничтожество, вдруг по не очень зависящим от него причинам оказывается всемирной знаменитостью, и Гагарин, жаловавшийся на Данелию в ЦК, все понял правильно — между «у тебя 33 зуба, поэтому мы тобой гордимся» и «тебя запускали, как Белку и Стрелку, в космос, поэтому ты герой» разница невелика, а «космонавтская» черная «Чайка», заезжающая за тридцатитрехзубым героем Евгения Леонова, выглядела прямой цитатой из торжественных космонавтских выездов. «Тридцать три» стал настоящим и, увы, только телевизионным хитом уже в перестройку именно как артефакт «полочного» кинематографа и, поскольку Данелия к тому времени был уже бесспорным классиком, тот его ранний фильм смотрелся не очень выигрышно на фоне его позднейших шедевров и на поговорки не разошелся, хотя, пожалуй, даже заслуживал.
Мелодию «Песни о друге» («Если радость на всех одна, на всех и беда одна») Андрея Петрова в фильме Данелии «Путь к причалу» худсовет не утверждал, полагая ее несоветской — с каким-то западным душком. Данелия придумал самый советский аргумент — да, это действительно не совсем наша музыка, но не западная, как можно было бы подумать, а северная — действие картины происходит в Арктике, вот Петров и использовал традиционные мотивы из чукотских народных песен. Ничего чукотского у Петрова, конечно, не было, но аргумент сработал, песню выпустили. Наверное, это тоже можно считать притчей об особенностях национальной политики в советской культуре и о том, как Георгий Данелия умел этими особенностями пользоваться во благо всем нам. Спасибо ему и за это тоже.