Лето было в самом разгаре. Вовсю благоухали сладкий жасмин и пунцовые розы, чей аромат особенно раскрывался после обильного дождя. В тени подступающих к открытой террасе деревьев можно было спрятаться от жарких лучей, слушая, как шелестит листва в огромном саду.

Тем временем над горной грядой уже ползли грозные тучи, подбираясь к сияющему солнцу. Профессор Ковач жестом указал сиделке на застывшего в кресле подопечного, напоминая ей о его склонности впадать в излишнее беспокойство с наступлением сумерек или если солнце скрывалось за облаками.

Сиделка наклонилась ближе к молодому мужчине и поправила плед, лежавший у него на коленях.

– Господин Синешти, – ласково проговорила она. – Не желаете ли пойти в дом?

Он медленно перевел на нее пустой взгляд, словно не понимая, о чем она говорит.

– Дело в том, что уже темнеет. Вы просили напоминать вам об этом.

Петру Синешти мгновенно весь сжался, брови его дернулись, лицо приобрело страдальческое выражение.

– Ничего, не волнуйтесь, – сказала сиделка. – Мы просто спрячемся в доме. Вам ничего не угрожает.

Он кивнул, сохраняя встревоженный вид, позволяя увести себя. Милица, с тревогой наблюдавшая за этой сценой, повернулась к профессору:

– Доктор, есть ли какая-то надежда, что он снова станет таким, как раньше?

Профессор Ковач покачал головой.

– Не желаю вас расстраивать, но пока значительных изменений нет, а я наблюдаю вашего сына уже год. Впрочем, – добавил он, заметив, с каким отчаянием она сжала руки, – улучшение может наступить совершенно неожиданно. Смею заметить, что в худшую сторону состояние господина Петру также не меняется. Вы не напоминаете ему о пропавшей невесте?

Милица вздохнула с некоторым раздражением:

– Я была бы рада забыть о ней, но он не желает этого.

– Дело в том, что ваш сын по-прежнему уверен, что Елену похитило какое-то мифическое чудовище вроде вампира. И его память подсказывает ему бросаться на ее поиски. Чтобы этого не произошло, мы даем ему подавляющие излишнюю эмоциональность и чувствительность средства. Я прошу вас ни в коем случае не забывать об их приеме, иначе вам снова придется ловить сына и возвращать, как это было месяцем ранее.

Милица растерянно развела руками, признавая его правоту:

– Мне показалось, что Петру снова становится самим собой. Он будто начал смотреть так, как прежде. И даже говорить. И, как вы верно заметили, я поддалась слабости и велела прекратить давать ему те лекарства, что вы назначили.

Профессор внимательно, с пониманием посмотрел на нее:

– Поверьте, как только замечу улучшение, я буду только рад отменить их или заменить менее сильными, чтобы организм постепенно отвыкал. Но пока мы вынуждены оставить все как есть. Вы обещаете следовать моим предписаниям?

Милица кивнула. Она готова была испробовать все средства, которые бы помогли ей вернуть сына.

– Вы поддерживаете отношения с тетей Елены? Она ведь и сейчас живет в Бухаресте? – спросил профессор и, видя отразившееся на лице госпожи Синешти неудовольствие, произнес: – Понимаю. Вам не слишком приятна эта тема…

– София не виновата в том, что случилось, – признала Милица неохотно. – Я так думаю. Просто она довольно строго воспитывала Елену, хотя и очень любила ее, но в некоторых вопросах, как мне показалось, она чрезмерно старалась повлиять на племянницу.

– В каких именно, если позволите уточнить?

– В вопросах религии или мировоззрения. Ей, например, не нравилась мысль о том, что Петру возводит церковь для венчания на месте шахты, в которой обнаружили пустой гроб. София считала это кощунством.

– Ваш сын как-то упоминал об этом, – мягко произнес профессор. – Он был буквально одержим этой идеей. И, признаться, я сделал вывод, что его больше волновало не строительство церкви само по себе, а то, что под ней прежде скрывалось. Но, как я помню, тот гроб был пуст.

Милица покачнулась.

– Хотите – присядем? – участливо спросил профессор.

– Нет, благодарю. Просто я всегда испытываю волнение, когда вспоминаю об этом.

– Я так понимаю, церковь не была достроена?

Милица покачала головой:

– Мы стараемся не напоминать Петру лишний раз об этом, хотя иногда он спрашивает о том, как идут работы. Видите ли, он верит, что если завершить строительство, то все станет как было.

– Возможно, тогда следует сделать это?

– Но вы ведь помните, что стоило ему завидеть вблизи недостроенные стены церкви, как с ним случился припадок? И даже если строительство будет завершено… – Она улыбнулась с горечью. – Елена все равно не вернется. Мы с вами это знаем.

Профессор с пониманием кивнул:

– Для меня до сих пор остается загадкой, как она сумела сбежать и не оставить никаких следов. Поиски не привели ни к какому результату.

– Говорили, что похожую девушку заметили в Бухаресте, – холодно произнесла Милица. – Но Елена так и не вернулась к себе домой.

– Ваш сын убежден, что Елену похитил вампир в обличье его кузена. Но, судя по всему, кем бы он ни был, она последовала за ним добровольно. – Профессор замолчал, видя, как неприятны эти слова Милице, но она слабо кивнула, и он продолжил: – Но даже если это было и так, я все равно не могу понять, как им удалось исчезнуть.

Милица остановила пытливый взгляд на его лице, раздумывая:

– Профессор, вы верите в потустороннее? Хотя бы можете допустить мысль о подобном?

Он широко улыбнулся, вздыхая:

– Вы ведь знаете, что я на это отвечу? Госпожа Синешти, многие мои подопечные уверяют меня, что имеют связь с духами, говорят с умершими или верят в воскрешение мертвых. Но я всего лишь врач. Я могу позволить себе верить только в науку, иначе бы мне пришлось отпустить половину своих пациентов домой, а это вовсе не то, что им нужно. А окружающим – тем более!

– Но вам известно, что творилось в округе? Газетчики несколько месяцев подряд не оставляли нас в покое. Властям едва удалось справиться с происходящим. Крестьяне подняли бунт, который едва удалось подавить. Все это время мы жили как на пороховой бочке. Мы до сих пор получаем письма отовсюду от людей, которые интересуются проявлением сверхъестественного. Они выражают искреннее желание посмотреть на все своими глазами, расспросить очевидцев. Вчера доставили еще письмо от одного господина из Лондона – писателя, который также выразил крайнее любопытство касательно происходящего. Он был предельно вежлив, и я, вероятно, отвечу ему, но позже. Сейчас у меня нет душевных сил.

– Но теперь ведь снова все стихло? Никаких восставших мертвецов? – спросил профессор. – Ко мне обращались из военного ведомства насчет господина Моэску, пристава, который как раз расследовал это странное дело и, к моему сожалению, погиб при странных обстоятельствах. У них были его отчеты, в том числе основанные на сведениях, которые я был вынужден предоставить, так как это касалось моего пациента.

– А что с ним случилось?

– Простите, госпожа Синешти, боюсь, я не имею права разглашать эту информацию, но скажу лишь, что он по-прежнему находится под моим наблюдением. Случай уникальный и, безусловно, заслуживающий пристального внимания.

– Но ведь он тоже говорил вам о пробудившихся мертвецах, так? Думаете, что люди, которые не были знакомы и не имели никаких общих целей, могли это просто выдумать?

– Ах, госпожа Синешти, я вас уверяю, человеческая фантазия и не такое способна. Мы говорили об этом с господином Петру несколько раз, я замечал его чрезмерную вовлеченность в упомянутые события, и, боюсь, это привело к не слишком хорошим результатам.

Милица промолчала, понимая, что привлечь профессора на свою сторону в данном вопросе не представляется возможным. Она не стала настаивать на своем. Милица как раз занималась поисками лучшего частного сыщика, который бы помог пролить свет на исчезновение Елены и более пристально заняться поисками фактов, которые не сумели установить власти. Или сумели, но не пожелали в них поверить. За щедрое вознаграждение хороший сыщик не станет задавать лишних вопросов, а проверит все, даже самые невероятные теории. Милица хотела знать наверняка, что случилось. Она хотела сделать это ради Петру. Это могло бы помочь ему пойти на поправку – конечно, в зависимости от того, что сообщит сыщик.

Если окажется, что Елена и правда поступила столь вероломно и поддалась уговорам Влада… Или кем он там был…

Милица поморщилась, внутренне содрогаясь. Она и так провела множество бессонных ночей и полных ожидания дней, с ужасом раздумывая о том, что в их доме столько времени жило чудовище, которое они впустили сами, позволив ему творить кошмарные, немыслимые вещи. Чего он хотел? Справедливости спустя столетия? Посмеяться над ними? Забрать то, что было им дорого? Он добился своего. Внес разлад и сумятицу в их дом, который, впрочем, хотя и пошел трещинами, не рухнул окончательно. Милица не готова была отступить. Она хотела получить обстоятельные ответы на все вопросы.

Голова шла кругом. То, что она тогда узнала от Петру, не соотносилось ни с логикой, ни со здравым смыслом. Но Милица напомнила себе, что в данном деле надо быть готовым ко всему, даже самому необычному и невероятному.

Петру внимательно наблюдал за матерью и профессором из кабинета через окно. Он попросил привести его сюда, и сиделка с ворчанием подчинилась.

– Вам бы пообедать, господин Синешти, – проговорила она. – Матушка ваша и так расстроена, а вы совсем аппетит потеряли.

Он усмехнулся, и в застывшем взгляде отразилось беспокойство. Не обратив внимания на ее слова, он произнес, извлекая из-под стола сложенную газету:

– Карла, я хочу попросить вас…

Она страдальчески закатила глаза, зная, что именно он попросит, но послушно потянулась за газетой. Услышав шорох тонкой бумаги, Петру оживился:

– Милая Карла… Прочтите мне, пожалуйста, эту новую статью. Говорят, дело весьма таинственное! О нем говорили буквально все, даже в королевском дворце!

Сиделка очень хотела сказать ему, что этой «новой» статье исполнился ровно год, но понимала, что хочет услышать бедный господин Синешти. Она знала эту проклятую статью наизусть! Успела выучить каждое слово, пока находилась при пациенте. Но то ли он притворялся, что не помнит, то ли испытывал необъяснимое удовольствие, когда она читала статью вслух. Как бы то ни было, добрая Карла подчинилась со смиренным, хотя и несколько уставшим видом.

Когда газета впервые попала Петру в руки, он пришел в невыразимое возбуждение и его едва удалось успокоить. При этом в умственных способностях господина Синешти трудно было усомниться, потому что он непостижимым образом ухитрялся находить другую такую же газету, и только потом выяснилось, что он распорядился доставить ему треть выпущенного тиража, который спрятал где-то в доме. Профессор велел не мешать пациенту, но внимательно наблюдать за его действиями.

Заметив, что Карла развернула газету, Петру с особым интересом приготовился слушать, удобно расположившись в кресле.

«Загадочное убийство в поезде! Полиция ведет расследование!

Вчера вечером, 24 августа 1884 года, внимание общественности привлекло ужасное и необъяснимое событие, случившееся в поезде, следовавшем из Бухареста в Вену, где был обнаружен труп молодого мужчины. При этом двое пассажиров, чьи личности установить не удалось, бесследно исчезли. Когда поезд пересек австро-венгерскую границу, сотрудники местной полиции были немедленно уведомлены и начали тщательную проверку.

В ходе расследования в погибшем опознали наследника одной из почтенных фамилий Румынии, чье имя следствие просило не разглашать из уважения к скорбящим родственникам. Известно лишь, что молодой человек следовал в Вену по делам семьи, вел довольно уединенный образ жизни и никогда не был замечен в порочащих его честь и достоинство связях. Некоторые пассажиры припоминают, что незадолго до трагической смерти видели юношу в сопровождении двух неизвестных, которых, как оказалось, не смог опознать по описанию ни один из кассиров на железнодорожных станциях. Кондуктор также не мог припомнить, чтобы проверял билеты у этих неизвестных. При этом удалось установить, что их впервые заметили после значительного удаления от станции в Тимишоаре: высокого, крепкого господина и молодую девушку – обоих в трауре.

Свидетели отмечали изумительный медно-рыжий оттенок волос девушки, который не могла скрыть густая вуаль, и неестественную бледность и отталкивающий ярко-красный цвет хищных губ ее спутника.

При осмотре тела на шее под воротником были обнаружены глубокие отметины, нанесенные неустановленным чрезвычайно острым предметом, которые сами по себе не могли быть причиной гибели, так как не затронули жизненно важных органов. Впрочем, возникло предположение, что таким образом был введен смертельный яд, вызвавший остановку сердца. Полиция отказалась дать разъяснения по данному вопросу, однако загадочная гибель молодого и вполне здорового человека породила волну слухов.

Пока следователи остаются в неведении касательно судьбы пропавших пассажиров, которые необъяснимым образом оказались в поезде и так же покинули его, оставшись незамеченными. Нас, как и наших читателей, беспокоят вопросы: могут ли быть связаны эти таинственные незнакомцы со смертью молодого человека? Были ли они знакомы прежде? И какую преследовали цель, если предположить, что их появление закончилось для несчастного юноши столь печальным образом?

Прозвучали даже самые невероятные предположения. Некоторые связывают случившееся с волнениями в деревнях в уезде Арджеш, где население столкнулось с необъяснимыми событиями, для чего даже было начато специальное расследование по распоряжению властей. На сегодняшний день эти слухи о жестоких убийствах не подтвердились, однако они пошли именно оттуда.

Мы непременно обратим внимание на все аспекты этого дела и проверим факты, чтобы исключить любые попытки воспользоваться этим происшествием для каких-либо неблаговидных целей. Мы продолжим информировать наших читателей о ходе расследования, а также о любых новых подробностях, которые способны пролить свет на эту загадочную историю».

Карла закончила чтение и выразительно посмотрела на господина Синешти: на его лице отражалась крайняя сосредоточенность, а на губах порхала легкая улыбка.

– Итак, милая Карла, – начал Петру. – Каковы ваши предположения касательно этого случая?

Сиделка отложила газету. Он всегда спрашивал ее об этом и, в зависимости от ответа, мог начать сердиться, радоваться или возмущаться. Профессор велел не беспокоить пациента, но и не потворствовать его фантазиям, поэтому Карла сказала простодушно:

– Ума не приложу, господин Синешти. Дело запутанное.

– Оно кажется таким на первый взгляд. Однако все ведь весьма просто!

Петру рывком выпрямился в кресле и подался вперед, опираясь о край стола. На лице сиделки возник наигранный интерес. Она уже знала, что он скажет ей.

– Он похитил Елену, – заговорил Петру, волнуясь все больше. – Похитил и превратил в свое подобие. А тот бедняга в поезде лишь случайно подвернулся им.

Его глаза загорелись огнем предвкушения. Он вскочил, потирая руки.

– Время не ждет! Я должен спасти ее! Спасти мою Елену! Иначе она погибнет с этим чудовищем!

Карла и теперь знала, что ей нужно сделать. Она извлекла из кармана пузырек с мутной жидкостью, накапала в заранее приготовленный стакан несколько капель и протянула его Петру.

– Вы, несомненно, правы, господин Синешти. Только выпейте это перед дорогой. Это придаст вам сил.

Петру послал сиделке благодарный взгляд и послушно взял стакан из ее рук, залпом осушив его.

– Ах, милая Карла. Вы очень добры ко мне. Я рад, что вы на моей стороне.

– Как может быть иначе? – ласково ответила она. – Вы только присядьте на минутку вот сюда. – Она указала на широкую кушетку у окна. – Я пока попрошу оседлать вашу лошадь.

Приготовленная по рецепту профессора Ковача настойка еще ни разу не подводила. Она подействовала довольно скоро, и вот уже Петру покачнулся, плавно оседая на кушетку.

– Голова кружится? – с сочувствием спросила Карла. – Сейчас передохнете, и тогда можно подумать об остальном.

– Верно, верно… – пробормотал Петру, невольно откидываясь на подушки. Карла постояла над ним еще немного, чтобы убедиться, что пациент уснул, и облегченно вздохнула.

– Отдыхайте, бедный господин Синешти, – проговорила она. – Пусть сны подарят вам все, чего вы так желаете.

Теперь он проспит по меньшей мере часа три. Сиделка поправила одну из подушек, на которые опирался Петру, и тихо вышла из комнаты.

* * *

По деревенскому кладбищу стелился мутный туман, поднимавшийся над рекой. Чувствовалось дыхание приближающейся осени: холодная морось оседала на склизких замшелых камнях, густой траве и деревянных крестах всех форм и размеров, усеявших кладбище. Ночной воздух пропах дымом костра, на котором крестьяне перед заходом солнца с восторженными криками сожгли труп ведьмы, извлеченный ими из земли. То, что от нее осталось, они обильно залили святой водой и для надежности вогнали крепкий деревянный кол между обугленных ребер, хотя от черного сердца остался лишь слипшийся пепел.

Но лишние меры предосторожности никогда не помешают. Кроме запаха дыма, стоял странный удушливый запах горелых чеснока и полыни, которыми забрасывали всю землю кругом, обкладывали каждого покойника: если и вздумают очнуться – им придется несладко.

Власти могли устраивать облавы, посылать сколько угодно военных, угрожать, но все это было не таким пугающим, как то, в чем были уверены крестьяне: у них хватит колов на каждого пробудившегося мертвяка, чья проклятая душа поклялась служить сатане, как хватит хвороста и дров, чтобы сжигать бледных стригоев, дремлющих от рассвета до заката. Хотя последние твари умудрялись ходить даже днем – черт знает, как им это удалось. Поговаривали, что это случилось потому, что где-то поблизости пробудился очень сильный вампир. А его присутствие для них – как теплое солнце для урожая: мигом повылезали из укрытий мерзкие упыри, чтобы охотиться за честными христианскими душами.

Сейчас, правда, поутихли. Чуть до бунта не дошло: власти не желали помочь, лишь мешали с этим глупым чиновником, который только и делал, что важничал и письма строчил начальству. А потом его и самого настигла Божья кара! Сожрали, высосали всю кровь подчистую – проучили по-своему. Дело на убыль пошло: упыри перестали так часто просыпаться в неположенное время, стали более ленивыми и нерасторопными. Так их одолевать было проще.

Но все же местные держали ухо востро. Они точно знали, что с нечистой силой шутки плохи.

Серый туман всколыхнулся.

К шуму мирно текущей реки и шелесту листьев прибавились едва различимые звуки: казалось, кто-то аккуратно скребет острыми лезвиями по дереву, постукивая по нему. Скрежет нарастал, усиливался и, достигнув апогея, резко смолк. Из темноты ночи донесся тяжкий глухой стон, сопровождаемый внезапным хрустом веток и протяжным горловым рычанием.

Меж двух могильных крестов из плывущей сизой мглы проявился сгорбленный силуэт. Он словно принадлежал уставшему старику, обремененному болезнями. Вспыхнули фосфоресцирующим блеском два выбеленных смертью глаза – застывшие, остекленевшие и… голодные.

Силуэт дернулся, присел, сгибаясь так, как человеку совсем несподручно, и что-то поволок за собой – большое и тяжелое. Он тащил это, продвигаясь меж земляных могильных холмиков, старательно огибая их. Звериное шипение вырывалось из темного провала, где должен был находиться человеческий рот.

Туман чуть схлынул, растворяясь на легком подъеме холма, куда существо вздумало тащить свою ношу, и блеклый призрачный свет выявил очертания длинного деревянного гроба. Внутри что-то остервенело билось, сотрясая гроб так, что он ходил ходуном. Но существо упорно волокло его дальше, взрыхляя землю и вырывая клочьями влажную от росы траву.

Оно тащило гроб в заросли, подальше от свежих могил. Лучше спрятаться, ведь назойливые крестьяне могут появиться в любой момент, одержимые желанием добить мертвяков, которые могли оказаться вполне безобидными.

Проснувшегося стригоя мучила нестерпимая жажда. Но он выждал удобный момент, чтобы воспользоваться неожиданной, столь желанной находкой: местные со страху похоронили заживо провалившегося в беспамятство сородича, а теперь наверняка собирались вернуться и проверить, не восстал ли он.

Устроив гроб в высоких зарослях, стригой низко заурчал, поддел удлинившимися, острыми как лезвия когтями крышку гроба и с хрустом оторвал ее.

В гробу лежал перепуганный крестьянин, обряженный, как и подобает покойнику, в белый саван, в который его плотно закутали. Обливаясь по́том, он отчаянно и надсадно закричал во всю глотку, пытаясь подняться. Когда бедняга очнулся в темном гробу и понял, что его сочли мертвым и погребли заживо, он принялся звать на помощь, недоумевая, как такое могло приключиться. И его призывы были услышаны. Только когда крестьянин осознал, что гроб достали вовсе не люди, он обмер на мгновение, но затем панический, животный страх заставил его бороться.

Вопль эхом пронесся по кладбищу, потревожив ночных животных, выбравшихся на охоту.

Крестьянину удалось освободить одну руку, которой он схватился за бортик и тут же с воплем отдернул ее, когда почувствовал, что наткнулся на искривленный гвоздь.

Стригой, выбросив вперед кривоватые лапы с острыми когтями, вдавил в дно гроба сопротивлявшегося крестьянина, низко склонившись над ним. Белесые глаза расширились, сверкая злорадным, голодным торжеством. Накатившая волна мерзкого смрада гнили и падали заставила несчастного зажмуриться, превозмогая скрутившую желудок тошноту.

В следующий миг, когда крестьянин снова открыл глаза, он успел заметить большой ухмыляющийся рот, где за влажными, тронутыми тленом губами сверкнул ряд острых и крепких клыков.