– Овсянка на плите! Ма-а-ам? Слышишь? Поесть не забудь!
Каждое утро я слышу от Варьки одно и то же. Иногда вместо овсянки бывает яичница, а по праздникам даже сырники. Горелые. Кто бы обо мне так заботился, как Варька заботится о своей маме. Когда я в первый раз это услышала – ну про «поесть не забудь», нам лет по девять было, в началке еще учились. Я ушам своим не поверила. Думала, послышалось или Варька прикалывается так. Потом вдруг сообразила, что Варькина мама, наверное, болеет, вот подружка и беспокоится. Но все оказалось еще сложнее. Варькина мама совершенно здорова. И физически, и психически. Хотя вот тут разные мнения имеются. Просто она… ну такая. Варькина мама – писательница. Я, кажется, уже говорила. А еще она все время все забывает. И поесть, и приготовить. Когда Варька была маленькая, мама пару раз забывала ее в магазине. Поэтому подружке пришлось побыстрее вырасти и взять все в свои руки. «Просто у нее в голове ничего, кроме сюжета новой книги, не помещается. Это нормально. Я вот – хоть убей – ни строчки придумать не могу. Даже когда сочинения писать заставляют – мучаюсь и ерунду какую-то пишу. А мама – вон, пять книг уже выпустила, сейчас над шестой работает», – дежурно объясняет Варька всем и каждому. Только цифра меняется. Пять книг, шесть, двенадцать… Маму она боготворит. И никаких разумных доводов о том, что все это как-то ненормально, слушать не хочет.
Варькин папа сначала тоже ее маме поклонялся, а потом устал и ушел к жене попроще, менее талантливой. Варьку, кстати, с собой забрать хотел, но та уперлась рогом и никуда не пошла. Потом год еще с отцом не разговаривала и иначе как «предателем» не называла. Сейчас – ничего, помирились, общаются. Варька на него даже не орет больше.
Самое дурацкое в этой ситуации вот что: подруга так переживала, так плакала, а мама ее – хоть бы хны. Дмитрий Сергеевич неделю как с вещами уехал, а она только очнулась и спрашивает у Варьки: «Думаешь, папа не вернется?» Она его тоже «папой» называет. В общем, Варвара тогда четко высказалась насчет всего. А гениальная мама только плечами пожала: ладно, мол, не расстраивайся так, человек имеет право на свободу выбора. Ага, так и сказала – имеет право на свободу. Выбора. Ну а что, она гордая и зарабатывает на своих книжках и фильмах по ним отлично. Правда, Дмитрий Сергеевич тоже, хоть и ушел, деньги по-прежнему на карточку каждую неделю переводит.
Варька говорит, что он маму «все еще любит и всегда любить будет». А ушел, потому что «понял, что она никогда не будет рядом с ним по-настоящему». Звучит, конечно, красиво, киношно. Но если уж по-настоящему, то Варькина мама всегда где-то в своем мире волшебных единорогов. И вообще ни с кем не рядом. Правда, Варька, в отличие от своего папы, маму к единорогам не ревнует. Кормит вот, заботится. Любит, короче, как может. А любить Варька умеет. Мне даже завидно иногда, как у нее это получается – безо всяких условий и обидок, просто так.
– Мам, я дверь на нижний замок закрываю. Ключи твои на тумбочке. Звони, если что!
Подружка выскочила ко мне в коридор. В школу мы всегда ходим вместе. Это традиция такая. Я с седьмого этажа спускаюсь на пятый и захожу за Варькой. Удобно, когда лучшая подруга живет с тобой в одном подъезде. Правда, в гости к ней я все равно ходить не люблю. Там по жизни творческий беспорядок, сплошные чипсы и – что еще хуже – Варькина стряпня. Мама ее довольна, а я вот как-то к другой пище привыкла. «Обнаглела на родительских борщах», – привычно хохочет Варька. Сама она тоже наши борщи уважает. И дома все время повторить пытается. Так себе получается, если честно. Наверное, неумение готовить у них с матерью семейное. Но Александровская-младшая хоть старается.
– А я стихотворение написала! – сообщила я с ходу.
– Кому? – Подружка даже в сумке копаться перестала.
Вот вечно она все испортит. Можно подумать, я только «кому-то» написать могу. А просто так нельзя, что ли? От чистого вдохновения?
– Юлии Анатольевне, – съязвила я и в пятнадцатый раз нажала кнопку вызова лифта. Варька вечно ноет и отказывается спускаться по лестнице. Боится высоты, видите ли. Кто ее просит в лестничный проем смотреть? Идешь себе по ступенькам и иди. – К последнему звонку. Помнишь, она все приставала ко мне? Ну вот. Я никак не могла. Просто ни слова приличного в голову не лезло. А вчера как-то сразу взялось и сочинилось, представляешь? «Люблю тебя, родная школа! – скажу я честно по приколу»… Ой! То есть не так! Наоборот. Короче, я сразу записала. Сегодня отдам. Пусть к другим теперь пристает – кто там у нас эту галиматью со сцены читать будет?
– Я… – упавшим голосом пробормотала Варька.
Я уставилась на подругу во все глаза, даже кнопку нажимать перестала. Александровская в жизни ни в каких школьных мероприятиях не участвовала, ей и домашней нагрузки по уши хватает.
– Угу, – словно услышав мои мысли, подтвердила та. – Юлечка так и сказала: «Ты, Варвара, отдаляешься от коллектива». В общем, раз я стихов не пишу, танцев не танцую и на прочих балалайках не играю, буду читать вслух с выражением вот это… «По приколу». Вносить свой вклад.
Варька вздохнула. И мне сразу стало стыдно. Знала бы, что декламировать стихи заставят лучшую подругу, постаралась бы сочинить что-то более… приличное. Хотя кому я вру? Нормальные стихи. Не хуже тех, что Ниноколавна в прошлом году из Интернета скачивала. А написать что-то более толковое я все равно не смогла бы. Не вдохновляет меня школа, простите.
Лифт загудел – пополз к нам откуда-то из другой вселенной. Скорей бы он уже…
– А я еще про лес написала. – Мне отчаянно хотелось сменить тему. – Про избушку в лесу и старушку в избушке. А потом мне всю ночь этот лес с избушкой снились!
Варька удивленно округлила глаза и даже рот раскрыла от восхищения. Она всегда приходит в восторг, если человек может – бац! – и придумать что-то, чего только что не было. Вот как ее мама. Ну или как я. Наверное, она только поэтому со мной и подружилась тогда – четыре года назад. Услышала, как я на переменке рассказывала тогдашней лучшей подружке Алисе какую-то дурацкую страшилку, которую прямо на ходу и сочиняла. Алиса, кстати, совершенно не впечатлилась, стояла и только глаза закатывала – ерунда, мол, какая-то. А Варька подобралась к нам поближе, рот распахнула, прямо как сейчас. Так и слушала, забывая дышать. И потом не отстала, все спрашивала: «А ты это правда сама? Прям сама-сама придумала?» Мне даже неловко стало. Тоже мне… Было бы что придумывать. Но все-таки приятно, когда тобой восхищаются. Алиса, кстати, мгновенно разобиделась. «Ну и дружи с этой своей дурочкой», – говорит. А я говорю: «Сама такая!» Потому что нечего людей просто так обзывать! Разругались мы с ней, короче. А с Варькой и правда общаться начали. И с тех пор вот дружим. Потом еще выяснилось, что мы в одном доме живем, и даже в одном подъезде. Я раньше как-то внимания не обращала. А так вообще супер получилось – и соседка, и лучшая подруга.
Некоторые думают, что у нас какая-то неправильная, кривая, дружба. Что я просто позволяю Варьке собой восхищаться, таскаться за собой везде. Но фигня это все. Я, между прочим, Александровской тоже восхищаюсь! Ни за что не смогла бы вот так, как она, воспитывать взрослую мать, еду готовить, убираться, по магазинам ходить… Просто ужас какой-то! Но Варька об этом рассказывать запрещает. И вообще не видит в ситуации ничего необычного и достойного внимания. Я вот что думаю: наверное, так вообще всем кажется – ну, что их жизнь, какой бы странной она ни была, – и есть самая обыкновенная и нормальная. Это у других все «не как у людей», а у нас – ок-норм. Ну, ходим на ушах по стенам, ну, едим банные веники по вторникам до обеда. А что такого? Вот сосе-е-еди, те вообще! Забавно… Надо бы эту мысль записать, пригодится еще. Писатель вообще все записывать должен. Чтобы не забылось.
Кстати, о забывчивых писателях. Вот эта самая Варькина мама, между прочим, – Кристина Александровская. Моя любимая писательница. И Варькина. И вообще любимая писательница сотен, тысяч, миллионов людей. Вообще всех на свете! И детей, и взрослых. И кажется, даже собак любого возраста.
Варькина мама меня раздражает. Если бы она оказалась злющей эгоисткой, было бы лучше. Ее можно было бы с чистой совестью ненавидеть и все такое. Но нет. Она добрая и очень Варьку любит. Всех и всё вокруг любит. Просто она… Ну такая… Рассеянная и беспомощная. Это пугает. Оказывается, взрослые тоже могут быть рассеянными и беспомощными. Безо всякого притворства, по чесноку. И еще неизвестно, каким взрослым вырастешь ты. Лично я точно такой не буду. Я уверена. А ведь раньше, совсем-совсем в детстве, я мечтала быть такой, как Кристина Александровская, смотрела на ее книги и представляла на них свою фамилию… Ну не свою, конечно. В моих фантазиях на обложках книг Варькиной мамы красовалось «Анна Лебедева», и красивый такой вензель рядом, росчерк типа – на крыло похожий.
Варька говорит, что все творческие люди не от мира сего. Она этих творческих – маминых подружек – насмотрелась за тринадцать лет жизни. Но я считаю, что Александровская не права. Не могут быть все одинаковыми! Это все равно что сказать: «Все „ашки“ – умные, а все „дэшки“ – тупые». Неправда же. Лично я – человек творческий, тут никуда не денешься. Но совершенно нерассеянный, и никогда ничего не забываю. Ой… Ну, знаете, школьные учебники не считаются! И ключи. И… И вообще!..
А вот и лифт приехал. Наконец-то. Пока мы секунд тридцать спускаемся на лифте и еще двадцать минут идем до школы, можно кое-что рассказать. Не Варьке. Вам. Но про Варьку. Хотя… Вот так начнешь рассказывать о подружке, а расскажешь о себе, да еще и больше, чем собиралась… Но я рискну.
Короче, Варька своей мамой страшно гордится. И одновременно ото всех ее скрывает. Ага. До смешного доходит.
Мы совсем мелкие еще были, в третьем классе учились. Подружка притащила меня знакомиться с родителями, а у самой лицо такое – аж светится все. Я прямо отчетливо слышала, как у нее в голове музыка играет – на всю катушку – торжественная такая: та-да-да-дам! Ну, я стою смотрю на тетеньку, которая нам дверь открыла. Тетенька как тетенька. Красивая очень. И почему-то не в халате или плюшевой пижаме, как моя мама дома ходит, а в длиннющем таком платье. Ну, мало ли, может, собирается куда, а тут мы приперлись… Даже неудобно стало. А Варька музыку в голове еще громче сделала и говорит:
– Мам, привет, это Аня – моя лучшая подруга. А это, – тут она сделала театральную паузу, – моя мама.
Я вежливо улыбнулась, почувствовала себя дура дурой и улыбнулась еще вежливее. Хотя куда уж еще.
– Привет! А я – Кристина, – как-то по-детски сообщила женщина в длиннющем платье.
И тоже улыбнулась. Только не вежливо, а искренне. Словно ее в компанию принимают. И отчества не сказала. Не «тетей» же ее звать теперь. «Тетя Кристина» – ужасно звучит. Какая-нибудь «теть Даша» – еще ничего, а вот это… И вообще, мне ведь не пять лет, я уже давно взрослых только по имени-отчеству называю…
– Аня, – зачем-то еще раз представилась я. Варька ведь эту ценную информацию уже сообщила. Но что еще сказать, я не знала.
Мне ужасно хотелось домой. Ну или просто на улицу. Подружка тоже почему-то сникла, даже музыку в голове выключила.
– Ой, да вы проходите! – опомнилась красивая Кристина-без-отчества. – Кофе… То есть чаю хотите? Варежка, у нас вроде чай оставался?
Варька важно кивнула и слегка ткнула меня в спину – проходи, мол, чего встала.
Вот так мы и познакомились с моей любимой писательницей Кристиной Александровской. Кстати, она Александровна. Это я потом у Варьки выяснила. А Варька все удивлялась, как это я ее маму сразу не узнала. Тоже мне звезда… То есть звезда, конечно. Но ведь не кинозвезда, а… книго… книжная. Короче, мне почему-то в голову не приходило выяснять, как выглядит и где живет автор книжек, которые я до дыр зачитываю. Вот такая я глупая. Я так Варьке и сказала тогда. Она вроде не обиделась даже. Она в принципе легкая – Варька. И мама у нее легкая. Даже легкомысленная. И шуточки у нее те еще. Одна «Варежка» чего стоит. Кристина Александровская называет дочь «Варежкой»! Я потом еще неделю от этого отделаться не могла. Ходила и думала: «Кристина Александровская не умеет варить суп», «Кристина Александровская везде опаздывает и все теряет». Образ любимой писательницы всячески отбивался и не хотел налезать на Варькину маму. Потому что писательница – умная и волшебная. А Варькина мама – просто красивая и бестолковая. Ужас какой-то!
Вот тогда, в девять лет, я и выяснила страшное: ни в коем случае нельзя знакомиться с теми, кем ты восхищаешься! Если, конечно, ты и дальше планируешь ими восхищаться.
Нету у меня теперь любимой писательницы. А есть Варькина мама – красивая, добрая и совершенно безалаберная. Просто удивительно, как она вообще умудряется такие классные книжки писать и имена героев к середине текста не забывает. Хотя, может, и забывает. Варька говорит, мамин новый редактор за два года работы с ней поседел. Но он вроде и так старенький был, может, совпало…
Мои родители работают в банке. Папа что-то делает с компами, мама что-то делает с людьми, то есть с клиентами. Интересно, они про меня тоже так думают? «Что-то делает с тетрадками в школе»? Нет, мы нормальные. Даже лучше – мы с родителями дружим и жизнью друг друга интересуемся. Просто рассказывать про школу или работу скучно, особенно когда там все в порядке и лично ты ничего необычного не делаешь. Между прочим, единственная творческая единица в нашей семье – это я. Не то чтобы я хвастаюсь, но все-таки приятно… Мне кажется, я всегда, чуть ли не с рождения, сочиняла всякое – сказки там, истории разные. Мама сначала удивлялась и даже беспокоилась, а потом начала радоваться. А папа сразу обрадовался. «Другие дети ноют: расскажи сказку, расскажи сказку, а наша сама кому хошь расскажет», – смеялся он. Я и друзьям рассказывала, и одноклассникам. Всем нравилось. А потом я сочинила первое стихотворение. Тоже сказку, но в рифму. И понеслось.
Иногда во мне появляются слова. А иногда – нет. Это сложный процесс – творчество. Я и сама еще не очень во всем этом разобралась. Но когда слова появляются – это такое чувство, такое чувство… В общем, радость! Понимаете? Каждый раз кажется, что ты можешь взять и сотворить собственный мир. Уже творишь! Даже если на выходе появляется крошечное стихотворение. Даже если это стихотворение про Кирилла М.
В конце концов Кирилл в моей голове когда-нибудь растворится, а стихотворение, посвященное ему, останется. Оно уже кому-то понравилось – красивый диплом висит в золотой рамочке над моим столом. Значит, все было не зря. Может быть, этот Кирилл вообще на свет появился только для того, чтобы я в него втрескалась и стихотворение написала? Хм, а это мысль!
Как только я написала первое стихотворение, я поняла главное: слова нужно беречь. Это ведь так здорово, когда получается передать свою мысль всего в нескольких строчках. Писать рассказы мне тут же разонравилось – слишком много букв. А недописанный фантастическо-героическо-любовный роман про привидений, который я начала еще в третьем классе, теперь казался мне чем-то совершенно ужасным.
Столько драгоценных слов впустую! А Кристине Александровне, Варькиной маме, – норм… Всю жизнь пишет эти свои громадные книги этой своей прозой… Вот! Вот в чем разница между ней и мной! Как все-таки здорово, что мы с Варькиной мамой совершенно непохожи! Уф!