22:50

Я проснулся от жужжания, будто огромный шмель пролетел над ухом. Запахло паленой пластмассой. Что-то упало. Стало тихо.

Тихо?!

Убаюкивавшего меня шума пылесоса больше не было. И щелчки электрошокера стихли.

Непроглядный мрак. Даже зеленые глаза розеток погасли.

Поддерживающая во мне дух «аппаратура» больше не работала. Холод пробрал до костей. Ветер заметал в кабинет снежинки, иные из них долетали до меня и садились на кожу.

– М-м-мф-ф!.. Мгх-х!.. – заревел я. – Мр-ргх!..

Сердце дало стрекача. Я задергал руками и ногами, но изолента не давала двигаться.

Двигаться?!

Пошевелил пальцами рук. Работают.

– Мпх-х, – с каким-то облегчением сказал я.

Отпустило!

Я поворочался, насколько позволяли путы – лысый надежно примотал меня к креслу. Спина и шея здорово затекли. От каждого движения отзывались кусающей болью места, из которых торчали электроды. Но в остальном самочувствие было ничего. Даже шланг в горле не вызывал рвотных позывов, лишь легкое першение.

Глубокий сипящий вдох – прохлада разбежалась по клеточкам тела.

Трудно объяснить, но я вдруг почувствовал взгляд, устремленный на меня из черного коридора. Почувствовал физически: живот забурлил – но не от голода, начало мелко трясти – но не от озноба.

– Мгх-х-х, – сказал я. – Му-у-у. Мэ-э-э.

Переводилось так: «Чувство, что за тобой наблюдают со стороны, называется скопэстезией, и ему нет научных доказательств!»

Я повернул голову в сторону двери и заметил движение. Пригляделся: фигура!

– Ы-ы! У!

Что и значило: «Фигура!»

– Кхм, – сказала она. – Кхе!

– Э! – отозвался я, обливаясь потом.

Сверкнула белая вспышка.

– Пресвятые угодники! Семен Саныч!

Через секунду вновь потемнело, и тот же знакомый голос крикнул из коридора:

– Автоматы сработали. Включаю обратно.

Кабинет залило мягким желтоватым светом с потолка. Перед глазами заплавали пятнышки.

В дверном проеме появился… Жигулин. Он был облачен в белый теквировый плащ, сидящий на нем мешком, и свой фирменный зеленый берет.

– Пытали! – охнул Михалыч.

Он уперся руками в колени, с плеч слетели «погоны» из снега.

Обездвиженный, покрытый синяками и ссадинами, я сидел в пыльных лохмотьях. Из груди торчали металлические стержни, изо рта – шланг. Рядом на столе валялся пистолет.

Предположение старика было логичным.

Михалыч схватился за сердце.

– Кх-кх! – издал я и выпучил глаза.

Профессор все понял и засуетился.

– Что же делается-то, а? – Его челюсть дрожала. – Что творится-то, а?

Он отклеил с моего рта изоленту и осторожно вынул шланг.

– В порядке. Михал Михалыч… – сипло сказал я. – Добрейшего вам – апчхи! – вечерочка. Как вы здесь?..

В груди защекотало, и меня пробрал кашель.

– Да все подъезды обошел. – Жигулин похлопал меня по спине. – Никогда не жаловался на древность, но сегодня утомился, как дед. Скакал савраской по всему жилкомплексу. Сначала смотрел, где окна горят, – нигде не горят. Потом догадался на энергосчетчики глянуть. От так и сыскал. Аккурат до короткого замыкания успел.

Это не был ответ на мой вопрос. Я облизнул пересохшие от горячего шланга губы и сглотнул. Во рту сушило, я тщетно попытался языком соскоблить с нёба пыльный налет.

Жигулин похлопал по карманам, достал очки и нацепил их. Прищурился. Потом отковырял край изоленты, оканчивающийся на моем бедре, и начал разматывать ее.

– Уж не думал, что могу поседеть еще больше, – сетовал он. – Но все же поседел.

Михалыч бродил вокруг кресла, распутывая меня. Его свободная рука инстинктивно тянулась к стене, к спинке кресла, к любому выступу, будто земля под ногами постоянно колебалась. Но он довольно резво управился и уже отошел к окну, волоча за собой длинный хвост ленты.

– Что вы здесь делаете? – спросил я.

Получилось тихо – легкие жгло огнем.

– Кто тебя так? – проигнорировал мой вопрос Жигулин.

Я как следует растер онемевшие пальцы и буркнул:

– Бывшая.

– О, женщины, – вздохнул профессор. – Вам имя – вероломство. Твои дела сердечные могут сорвать нашу операцию!

– Какую?

– По срыву операции.

– Ничего не понимаю. – Я поморщился и почесал переносицу.

– Да ты и не должен. – Старик в сердцах махнул рукой. – На то она и секретная. Спецслужбы называют ее «Кракен».

– «Кракен»?! – воскликнул я. – Там ведь что-то про уничтожение нашего города?

Михалыч взглянул на меня с подозрением.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– Знаю, и все, – пожал плечами я. – Но я думал, это байка! Разве нет?

– Ах, если бы, голубчик. Время баек закончилось. Да и вообще время… Техногенная катастрофа масштаба «Кракена» поделит жизнь страны на до и после.

– Господь, храни Перельмана, да что за катастрофа такая?!

У меня перед глазами распустился ядерный гриб, пожирающий город.

– Особисты взорвут батискафы. На Новом.

– Тю! – выдохнул я.

– Угу, – кивнул старик. – Общество никогда не будет прежним.

– Да леший с ними, с батискафами. Там их полторы штуки плавает. Из людей – хромой сторож максимум. Фуф. Напугали вы меня, Михал Михалыч. Они с таким же успехом могут мусорку во дворе поджечь. Катастрофа уровня «Б».

Я медленно встал с кресла и размял мышцы. Все тело болело. Но не так, будто меня сбил поезд. Просто крепатура, как после тренировки. Сносно.

– Там много батискафов, друг мой. Десятки. – Профессор покачнулся от сквозняка из открытой створки. – Их синхронный управляемый подрыв создаст эффект домино. В глубинах Нового нарушится стабильность слоев, уничтожится термоклин. Донные отложения поднимутся и освободят газ. Возникнет кавитация: взрыв разрушит газогидраты – диоксид углерода и метан мгновенно перейдут из растворенного состояния в газообразное. – По коже побежали мурашки. С каждой фразой наставника я холодел на градус. – Огромный пузырь с их смесью лопнет на поверхности, и компоненты разольются по низине. Концентрации хватит, чтобы все люди и животные в радиусе нескольких километров задохнулись.

В низине пролегала вся западная часть города. Моя рука невольно потянулась к горлу и легла на него. Сердце бешено заколотилось, и я сделал вдох насколько хватило силы легких.

– А взрывоопасное облако метана превратит все в ад, – заключил Жигулин. – Достаточно искры.

Я плюхнулся в кресло и задумчиво стал выдирать из себя стержни электрошокера.

Жигулин попытался усесться на подоконник. Поерзал-поерзал, но сил и роста не хватило, и он просто оперся на него.

– Кто знал, Семен Александрович, что, возглавляя «Термитов», столкнусь с такой проблематикой.

Старичок худыми ладонями теребил комок снятой с меня изоленты. Кожа на его пальцах и лице походила на стекающий воск. Профессор никак не напоминал лидера мафии, держащей в страхе правоохранителей и граждан.

– Ого, вы… Шляпник?! – изумился я.

Михалыч нахмурился и внимательно посмотрел на меня:

– Ты какой-то не такой, Семен Саныч, не в обиду.

– Извините. Я правда в последнее время сам не свой. Но сейчас я просто в шоке, что мой наставник – лидер экстремистской организации.

– Так ты меня туда и рекомендовал год назад! Писал на начальство, держал слово перед бюро ГПК при институте. «Чтобы глаза горели», как ты выразился. Теперь другое место будет гореть. Я про город, если что.

Как Сэм умудрился устроить человека к «Термитам»? Он что, в их отделе кадров состоял? В голове не укладывалось.

– Но я без претензий, – сказал Жигулин. – Все лучше, чем в нейминге.

– Кстати, а почему у вас прозвище Шляпник? – спросил я и потеребил ухо. – Вы же в берете.

Жигулин улыбнулся. Пролегли глубокие морщины в уголках глаз, зрачки сверкнули бликом.

– Шляпник – не прозвище, а должность. Внутри ГосПАПИКоконтроля есть древнее дочернее подразделение: Департамент технофобии имени Теда Качински. Этот орган всегда был представлен разбавленной криминалитетом шайкой промытого отребья, мнящего себя борцами с режимом. «Новые луддиты», например. Или шифропанки – их-то настоятель, мой добрый товарищ, и носил большущую шляпу.

Колхозан? Вот какие у него «просветленные энтузиасты»…

– Сам он терпеть не мог, когда его называли Шляпником: у бывшего уголовника это слово вызывало неоднозначные ассоциации. Но повелась мода обозначать так в номенклатуре всех руководителей департамента Качински. И когда «Термиты» стали подразделением, а я, старая калоша, их возглавил, то и меня начали величать Шляпником.

Итак, «Термиты» – проект ГПК. Какая, однако, многопрофильная федеральная служба. С другой стороны, не хочешь реальных подпольщиков – создай собственных. Практично.

– Но если вы… мы заодно с ГПК, то почему пытаемся сорвать их проект? – Мое лицо дернулось несколько раз. Похоже, последствия электрошоковой терапии.

– Моя личная инициатива. – Жигулин отвернулся и посмотрел во двор. – Я собирал информацию с того момента, как ГПК летом начал накачивать моих людей оружием. Думал, готовят переворот. Но потом узнал о «Кракене». И разработал план противодействия, о котором знают лишь самые преданные соратники.

То есть патриарх представлял сопротивление внутри псевдосопротивления. Я посмотрел на него, стараясь вложить все доступное мне уважение. Но у меня задергалось веко и зачесалось ухо.

– И что же нужно делать? – спросил я, наяривая мочку.

– Как что? – встрепенулся Жигулин. – Вне всякого сомнения, довершать наш «Контркракен»!

– Это какая-то деревушка в Швеции?

– Это наша контртеррористическая операция. Скажи на милость, шальная бывшая тебе, часом, память не перешибла?

– Да, детали выпадают, извините. Напомните, что мы – очевидно, «Термиты», да? – планировали делать?

– Мы взорвем батискафы!

– Ну да, логично. Логично. Так, стоп! Нет, совсем не логично! Зачем?

– Мы сделаем это иным образом. Чтобы взрывы были на меньшей глубине. Они не затронут залегающий на дне углекислый газ. Зато вызовут лимнологический выброс метана, лежащего слоем выше. А крайняя детонация будет у самой поверхности. Если верно рассчитать, она подожжет метановые холодные сипы, и газ останется прогорать прямо на водной глади.

Левое ухо заложило. Я поковырял в нем и посмотрел на палец. Кровь. И под носом тоже мокрело розовое пятно. Похоже, баротравмы от давления пылесоса.

– В бытность мою работы с достопочтенным Вениамином Пантелеевичем, уже после его возвращения из мест не столь отдаленных, мы исполняли подобное с газом в грунтах, – вздохнул профессор. – До сих пор источники пылают по всему городу. Горят дольше нашей с Веником дружбы, увы.

Вот откуда взялись кратеры, на которых построили станции для пневмотрамваев.

– То есть спецслужбы уже проворачивали такое?

– А то как же! Постоянно! – Михалыч сильно погрустнел и поджал губы. – Но если у нас получится, озеро никогда больше не станет оружием в руках федералов. Метан будет гореть годы. А главное, никто из особистов не догадается о саботаже. Подумают, что взрывы неправильно рассчитали. Потому как, если они поймут, кто стоит за этим, нас всех на фонарях повесят.

Я вновь закашлялся. Ребра стрельнули болью. Я поморщился и потер грудь. И задел точечные ожоги от электродов.

Взгляд Жигулина рассеянно блуждал по мне. Старик трактовал мою мученическую гримасу по-своему.

– Не переживай, наши товарищи хорошо поработали, – изрек он. – Хоть газодобывающая станция на озере тщательно охраняется – и не хромым сторожем, как ты изволил выразиться, а дронами с пулеметами, – мы смогли встроить несанкционированные ПАПИКи в батискафы, когда те еще сходили с конвейеров. Модулям когнитивности поставлена задача проанализировать морфологию озера и произвести взрывы так, как того требует «Контркракен». Без кластера искусственного интеллекта нам не справиться. Нужно на месте учесть глубину, объем растворенного газа, давление, стратификацию. А человеческого ресурса на инженерные изыскания у нас нет.

Профессор развел руками.

Звучит, как будто у Жигулина все на мази: «зажигалки» встроены, взорвут батискафы наилучшим образом и спасут город.

Тогда зачем тут я? И зачем сэмовская «Отмычка»? И почему старик выглядит, будто его или только что откопали, или будут закапывать?

Я открыл рот, чтобы спросить, но Михалыч вновь заговорил:

– Надеюсь, ПАПИКи справятся. Спасибо другу твоему, Демиду Марксовичу. Он в сентябре продал нам целую партию по весьма скромной цене. Правда, потом забрал четыре штучки обратно.

Наверное, на пусконаладку Саймона – тот появился плюс-минус в это время. Возможно, чтобы обрублекоинить ставки, переданные Галкину «Термитами». Если Галкин отдал все «зажигалки» луддитам, выходит, он планировал покончить с производством электроников? Но тогда откуда взялся я? Меня распечатали раньше Саймона?

– Светлый паренек, – улыбнулся Жигулин. – Не знаешь, как он там?

– Не знаю, давно не общались, – соврал я.

– Надеюсь, у него все хорошо. Женился поди уже, – засмеялся профессор.

Я посмотрел на ноутбук. По черному экрану плавали часики: одиннадцать.

– Михаил Михайлович, – мне захотелось перевести разговор, – начало «Кракена», если не ошибаюсь, было запланировано на девять вечера.

– Верно. Но у особистов сегодня приключилась какая-то оказия. «Инцидент номер три». Не обучен их птичьему языку, посему не ведаю, что именно стряслось. Но что-то масштабное.

Выходит, по иерархии инцидентов, о которой рассказывал Геккатов, вторжение Седьмого в их муравейник считалось пострашнее ядерного апокалипсиса. Я хмыкнул: ну и самомнение у гэпэкашников!

– Так что немудрено, что начало операции подвинули, – сказал Жигулин. – Но нам следует торопиться. «Кракена» откладывают не первый раз. Но сегодня точно последний. Звонил Салман Кэшбекович: в бункере ГосПАПИКоконтроля уже все загерметизировали и запустили фильтровентиляционные и кислородно-регенеративные установки. Операции быть!

Та фотография на стенде в подземной галерее. С футбольного матча между командой ГПК и еще кем-то. И Салман во вратарских перчатках с ногой на мяче.

– Салман, получается, тоже из ГПК?

– Да, – ответил Жигулин. – Он курирует «Термитов» по федеральной линии. Только ему сограждан травить тоже не по совести, поэтому с нами в лодку и сел. Стал моим осведомителем. Двойным агентом, выходит. Но и ему я не доверил все детали. Никому не доверил. Все тут храню. – Старик постучал пальцем по лбу. – Пока еще в здравом уме.

– А гала-концерт голограмм в «Прогрессе», – осенило меня. – Он же прямо сейчас идет. Ловушка ГосПАПИКоконтроля?

– Именно. Чтобы собрать как можно больше горожан в том районе, куда поползет газ. Так что времени у нас мало. – Профессор посмотрел на наручные часы. – «Кракена» выпустят до конца мероприятия. То есть до полуночи.

– Кошмар! Настоящий геноцид!

– Отставить панику. Нам нужно многое успеть. Ты готов?

– Успеть что, Михал Михалыч? – воскликнул я. – Чем я-то могу помочь? Там же и так ПАПИКи. Разве этого не достаточно?

– Нужна «Отмычка».

– Но зачем?

Жигулин отлепился от подоконника и затряс руками. Широко открыл рот, в котором отсутствовала половина зубов. Но вдруг смягчился, кулаки разжались. Он неразборчиво побубнил под нос сам себе, махнул рукой и затем спокойно сказал:

– Наверное, ты сейчас в не меньшем шоке и волнении… Ничего. Зачем нам доступ к «Отмычке», говоришь? А для того, чтобы взломать инфраструктуру глубоководных аппаратов. Наши ПАПИКи уже внутри них, да. Но то полдела. Для выполнения задачи им нужен доступ к умной системе детонации батискафов.

– Прямо-таки умной?

– А то как же? Искусственный интеллект ихний тоже должен как следует покумекать: как очаги взрыва выстроятся, как ударные волны пойдут. Это тебе не на пульте кнопку нажать. Не телевизор, чай.

Само слово – «детонация» – монстром из глубин вынырнуло в моем информационном пространстве. Оно, конечно, всегда жило в нем, плавая по радиоволнам. Но вот так, всерьез, непосредственно касаясь меня, близких…

– Что же вы не выкорчевали эту систему, когда свои ПАПИКи монтировали! – воскликнул я.

– А ее позже установили. И теперь ради доступа к взрывчатке нам предстоит получить root-права и назначить их нашим модулям. Отдельной ручной манипуляцией, которую, по-хорошему, уже бы начать.

Я помассировал дрожащие кисти и всхлипнул.

Бежать! Бежать отсюда так далеко, насколько возможно. Не оборачиваясь.

Словно имеешь дело с нечистой силой.

Словно выбираешься из царства мертвых в мир живых.

И никогда не возвращаться. Потому что, когда возвращаешься, принято смотреть в зеркало. А в зеркала я уже насмотрелся по самое не балуй.

– Не стоит переживаний! – воскликнул Жигулин. – Моя бригада системщиков смогла удаленно достучаться до батискафов. А ведь это тоже виделось задачей со звездочкой. И мы справились. Конечно, встретившая нас защита системы детонации оказалась не по силам даже моим специалистам. Но «Отмычка» оттого и присутствует в системе уравнений, чтобы сломать последний барьер.

Старик двинулся в мою сторону, но оступился, пошатнулся…

– Садитесь, пожалуйста, – испуганно сказал я.

Наконец-то догадался уступить пожилому человеку единственное комфортное место в кабинете. Подняться удалось с трудом. Каждый шаг был как первый, тело ломало.

– Благодарствую. На дорожку-то самое оно.

Михалыч подошел, осторожно перенося вес с одной ноги на другую.

– Или, наверное, нам лучше сразу идти? – вслух подумал я. – Ибо цейтнот.

М-да, на таких ватных ногах далеко не убежишь.

– Знаешь, в чем секрет моего долголетия и кипучей деятельности? – Михалыч с кряхтением опустился в кресло, держась за подлокотники. – Перед любой бурей, пока ветер еще без камней, надо сделать паузу и подумать о жизни. Жизнь любит размышления, она нам для этого, собственно, и дана.

Я запахнул разрезанные водолазку с футболкой, как халат, дабы не смущать шкипера голым пузом, и заткнул края за пояс карго. Бросил взгляд в открытое окно. За ним висел в воздухе снежок. Подошел к подоконнику: возле подъезда стояла добравшаяся из Обнулёнова «Пичуга».

Хотя бы транспорт есть!

– Ох-ох, денек у меня выдался, конечно, не по погоде, – вздохнул профессор и потянулся. – С утра на валидоле! Вашими с Салманом стараниями, между прочим!

Он повернулся всем телом и укоризненно посмотрел на меня.

– Я-то тут при чем? – пожал плечами я.

– Ну а кто шарахается не пойми где, когда «Кракен» на носу? Еще Кэшбекович куда-то забе́сился – после планерки пропал с концами. Ни дозвониться, ни дописаться. А так как он над тобой шефствовал, то и тебя поди сыщи. Что прикажешь делать! Я вроде как главный комбинатор, отвечаю за весь город, получается. Конечно, я предположил худший сценарий. И оказался в тупике. Что делать? – Старик начал загибать пальцы. – Распустить соратников, чтобы они успели убраться из города? Сорвать гала-концерт, посеять панику среди населения, предупредить жителей? Или, может, до та́лого искать гражданина Сеткина? Я, старый дурак, почему-то сосредоточился на последнем.

Я отвернулся и снова вперился глазами в пространство за окном, боясь дышать.

– Знаешь, Семен Александрович, – донесся из-за спины обиженный голос, – с такими вводными как-то сложно найти равновесное состояние. А это перво-наперво нужно делать в любой ситуации!

Во дворе мне привиделись стежки следов на снегу. Саймон, Алиса, Зоя. Успели ли они уехать?

– Да как его найдешь, равновесное состояние! – воскликнул я и треснул по подоконнику. Мое сердце бешено колотилось.

– Трагедия нашей жизни в том, что мы рассматриваем рутину – наши задачи-невзгоды – как Божье наказание. Но это по-прежнему лишь список к выполнению. Они разные бывают, бесспорно. Вот нынче у нас записано спасти город. Да, важно. Да, сложно. Но что мы можем? Зато исполним – и будет за что себя похвалить. Ну а не срастется – пожурим себя. Так что хватит тележиться! Попылили исполнять! Я настроился. А ты?

Я помотал головой и обернулся. И встретил прожигающий насквозь взгляд Михалыча.

– Ишь ты, – крякнул он. – Ты сегодня утром отчитался Салману, что шлюз доступа к «Отмычке» уже развернут внутри института. Это правда? Как на духу скажи.

Я заложил руки за спину и прошелся по комнате. И вернулся обратно к открытой створке.

– Нет, – ответил я и шмыгнул носом.

– Что?

– У меня нет доступа к «Отмычке».

Обещанный Саймоном «шлюз» обломками желтой флешки валялся на полу, заметенный под стол.

– Семен Саныч, не время для шуток.

– У меня его правда нет.

Жигулин встал – не встал, вскочил! – и подошел близко-близко. Он был совсем невысоким, поэтому грозно смотрел снизу вверх.

– Ты спросил, почему я хочу сорвать теракт? – медленно проговорил он. – Странно, что такой вопрос вообще возник. Впрочем, наши умы слишком больны. Скажу так: я ископаемое. Со мной даже в шахматы никто не играет. Мне терять нечего. Скоро скопычусь да представлюсь перед Богом. И что ему скажу, а? – Михалыч схватил меня за плечо, слишком сильно для почтенного старца. – Надеюсь, что ты настолько же отчаянный, чтобы мне помочь. Не растерял ли ты отвагу и верность?

– Да я бы с радостью помог, Михалыч Михал, – бормотал я, едва ворочая языком, – но я правда не знаю как…

– Крепись, мой мальчик. Ты многое, видать, пережил. Я удвою награду! Дам тебе ее прямо сейчас.

– Я… дело не в деньгах…

Все слова куда-то вдруг растерялись.

Жигулин прочистил горло и задал единственный вопрос:

– Почему, Семен?

Его сморщенные щеки тряслись.

– Да потому что я не могу! – гаркнул я. Эхо разнесло мой возглас по всему двору. – Потому что я понятия не имею, что за чертов шлюз такой! Я не умею взламывать шлюзы. Это же чертова инфраструктура института, а я физик. – Мои слова отпружинивали от стен соседних домов и возвращались в мои кровоточащие уши. – И даже понимай я хоть что-то, добытый у шифропанков инструмент для взлома, единственный в своем роде, потерян! У нас нет никаких шансов получить доступ. Никаких, Михал Михалыч.

Жигулин снял очки и тщательно протер их полой плаща. Кашлянул. Медленно вернулся к креслу и молча сел.

– Ну, ребята, я не знаю, как так можно? – протянул он спустя долгую паузу. – Нет, я понимаю, что мы в институте могли проморгать дедлайн-другой. Но то работа – безделушка, чтобы занять себя от получки до аванса. Но как можно было профукать нашего «Контркракена»? Как? Судьба всего города зависит от нас. И когда наши ученые с инженерами успели облениться настолько, что даже это не взбадривает их? Мы же человека в космос запускали, Семен Саныч.

Мне хотелось прыгнуть в окно, пробить землю и усвистеть прямиком в ад.

– В конце концов, тебе выпала не какая-то сверхзадача. Не квантовая физика, знаешь ли, – продолжал Михалыч, барабаня пальцами по подлокотнику. – Просто. Передать. Токены. Которые ваша кафедра выпускала для эфэсбэшников, чтобы они могли для своих нужд удаленно подключаться к «Отмычке». Взять несколько токенов – и передать Салману. Все!

Ребра ломило изнутри от рвущегося наружу стыда, растекающегося жаром по лицу.

– Но ты начал елозить. Ух, я тогда прямо нутром почувствовал: что-то пойдет не так. И как в воду глядел. Когда ты уволился, я вообще был в шоке! Как так? О чем ты думал? Кэшбекович на тебя поднажал, – я потер большой палец, вспомнив, как «поднажимал» Салман, – и ты пообещал бэкдор с неавторизованным доступом, развернутый прямо в институте.

Обещал не я, а Саймон. Но как объяснишь?

– Мне тогда еще невдомек стало: как это ты проделаешь, не будучи трудоустроенным в НИИ? Но раз обещал выкрутиться – Бога ради! Я доверял тебе. Потому что всю жизнь знал Семена Сеткина как хорошего человека, ответственного и взрослого. Как блестящего ученого и товарища, на которого можно положиться. Тем более что ГПК удумали устроить теракт на месяц раньше. А токены для ФСБ кафедра планировала лишь к концу года выпустить. Так что твоя лазейка с черным входом оказалась весьма кстати. Сыграла. И мы совсем успокоились и выдали тебе аванс.

Не мне, а Саймону!

Профессор стянул берет, обнажив впадины на висках, паутину волос и покрытую коричневыми пятнами макушку. Без головного убора уши старика казались огромными.

– Горюшко на мои седины! И главное – когда у меня только-только забрезжила надежда. Кэшбекович после шести часов объявился. Позвонил и подсказал, что тебя можно отыскать по маячку в рукоятке револьвера. Моя команда уже покинула город, и мне пришлось все исполнять в одиночку. Но я справился. Нашел тебя, пусть и в таком плачевном состоянии! – Жигулин вытер лицо рукавом и нахмурился. – И ты мне заявляешь, что ничем не можешь порадовать. – Он откинулся на спинку и хмыкнул. – Ну… я сделал все, что мог. К себе у меня претензий нет. Есть ли у меня претензии к тебе? Да чего серчать! Мы коллектив, и вина, стало быть, коллективная. Но следствием нашей оплошности будут тысячи жизней. У наших провалов нынче такая цена. Так что присаживайся, касатик. Найди какую-нибудь припушинку, что ли. Отдыхай. Мы сегодня пустили жиденького в портки. И теперь помрем.

Жигулин закинул ногу на ногу и сложил руки на колене. Я подошел к рабочему месту, подвинул ноутбук и отвалившиеся от стены розетки и, взгромоздившись на столешницу, уставился в пол. Я-то как раз не умру: киборгам без дыхания прескверно, но не фатально. Тем более что газ рассеется и мне останется только пережить пожар от метана.

– Эх, приехали, – простонал Михалыч.

Вот профессору точно конец. Он и так-то… краше в гроб кладут.

– Как приехали, так и уедем, – сказал я и исподлобья посмотрел на наставника. – У меня машина во дворе. Спасемся?

– Можно спастись из города, Семен Саныч. Но от себя не спасешься никогда. Ты как хочешь, а я остаюсь.

Сдался.

– Я не знаю, что делать… – прошептал я. – Не знаю, что сказать.

Какого черта я вообще должен что-то говорить или делать? Я-то в чем виноват! Не я договаривался с ними. Не я хочу отравить город газовым облаком. Не я, в конце концов, сломал флешку с руткитами.

Я никому ничего не должен. Хватит вешать на меня всех котов Шрёдингера!

Мое дело предложить. Нет? На здоровье!

Просто уйду. Саймону можно – значит, и мне можно. Даже не попрощаюсь.

Я спрыгнул со стола.

В бесцветном взгляде Жигулина из-под редких белых ресниц я прочел то, что раз и навсегда определил для себя как человечность. Разумеется, ничего там в этих глазах не «плескалось», не «сияло», не «теплилось» – просто два покрытых слизью комка нервов, сосудов и эпителия. Но наверняка они видали и лучшие времена, ведь Михалыч прожил сотни моих жизней. И когда-то в них жили надежда, любовь, азарт… Фигурально выражаясь, конечно. А сейчас они пустовали. Но самое важное, в них отсутствовали ненависть, страх и тоска – то, что клокотало во мне. Электронике, который знал мир от силы несколько месяцев и уже успел озлобиться до предела.

Сейчас Жигулин казался мне реликтовым деревом – чем-то таким, что на порядок больше, чем я. Способность сохранять внутреннюю пустоту была его способом принятия мира, а отсутствие реакции на хаос и следование своим глубинным принципам – его верой. Потому что вера – это не ожидание рая по ту сторону смерти. Это умение смотреть в пустоту не моргая.

Он не приходился мне наставником. Может, Сэму, Демиду – да. А я, с изрядной долей вероятности, сейчас общался с ним впервые. Но я жаждал следовать за ним.

Нет, он не сдался.

Он просто сделал все, что мог, и этого не хватило.

– Михал Михалыч, – сказали мои губы, – а кому я должен передать доступ к шлюзу? У вас есть какие-то хакеры или вроде того?

– Да, – буркнул старик. – Системщики. Двое. – Он хлопнул себя по лбу. – Я же и тут облажался! Держал ребят до последнего. Сидят по домам, ждут. Я бы им позвонил, чтобы они уезжали, отпустил бы их. Да связь здесь не ловит. Что с ними будет теперь?

Он достал из кармана плаща платочек и промокнул веки и лоб.

– Большая удача, – сказал я. – Нам надо найти системщиков в городе и ехать с ними на дачу Галкина. Я телепортирую нас всех в институт и на месте предоставлю доступ к «Отмычке». Пока не знаю, каким образом. – Я посмотрел на желтый кусочек пластика под ногой. – Саймон говорит: «На то мы и инженеры, чтобы делать невозможное».

– Не знаю, кто такой этот Саймон, – оживился Жигулин, – но он дело говорит!

* * *

– Не надо! Умоляю!

Я на стуле. Лицо закрыл ладонями, но все вижу.

После моего крика – стоп-кадр. Нейрозомби замирают. И Груздерман с занесенным ножом – тоже. Шага три-четыре до него.

Гул растворяется в шорохах и вздохах. И лишь места ударов на теле кричат болью.

Опускаю руки на колени, моргаю часто-часто, но вижу все по-прежнему в сферической перспективе. От этого голова кругом – на ноги встать не могу!

– Ну же! – орет Алиса.

В калейдоскопе лиц выхватываю ее. Глубокая морщина меж бровей, огромные дергающиеся зрачки. Однажды в детстве, испуганная видеоигрой, она с таким же выражением утробным голосом вопила: «Отойми свои руки!» – когда я пытался обнять.

Волна подростковой ярости подстегивает нейрозомби. Свернувшаяся в калач допросная вновь пульсирует движениями нежити, и каждое пролезает в подкорку, минуя глаза. Толстяк вжикает ножом, размашисто рассекая воздух. Зря ему не зашили веки: кукольный взгляд пугает больше, чем сверкающее лезвие.

Орудие заносится снова для прицельного удара. Мне конец.

– Хорош… – Сил моих остается лишь вяло поднять ладони.

Но – о чудо! – и этого хватает, чтобы Груздерман дернулся и замер.

Алиса обнажает маленькие зубки, оранжевая искра под смоляной прядью заходится стробоскопом. Зомби синхронно скалятся и медленно надвигаются. Металлические пальцы толстяка покрепче перехватывают рукоять.

– Алиса, заканчивай! – сердито кричу я.

Но в ее глазах стекло. Бесполезно.

Я могу тормозить эту массу до поры до времени, но рано или поздно остервенелая прыть дочери дотолкает лезвие до моего горла. Упрямства ей не занимать, а я уже балансирую на грани сознания, энергии во мне – что в аккумуляторе старого смартфона.

Вот бы ее мастер-чип вышел из строя!

Тут светодиод в виске девочки тлеет угольком и медленно гаснет.

Неужели мой нейроюнит выключил его? Мысленной командой?

Да нет, просто совпадение.

Нейрозомби обмякают. Они пихают руки в карманы, сутулятся и опускают головы. Некоторые садятся на стулья, некоторые – на корточки. Разинув рот, я наблюдаю утихомирившуюся допросную.

А если они поднимут руки и обозначат, что слышат мои мысли?

Груздерман воздевает нож. Я вздрагиваю. Но он просто держит его над собой. Тут же все марионетки следуют его примеру – лес рук.

Работает! Седьмой, черт веревочный, первосортную систему контроля состряпал! И она теперь принадлежит мне? Тереблю горошину в виске, она колется и бьет током, но не могу перестать: так управление чувствуется, как секс без презерватива, – лучше.

– Ну-ка встаньте на одну ногу! – Давать команды вслух как-то сподручнее.

Марионетки хором говорят приторное:

– Да, Хозяин.

И послушно исполняют. Кто-то теряет равновесие, падает. А я хохочу взахлеб.

– Вы что делаете, клоуны? – восклицает Алиса.

Я назидательно качаю пальцем и осаживаю:

– Твои команды больше не действуют в этом подземелье, деточка.

Тут Саймон, босая голова, нокаутированный железным кулачищем, подает голос.

– Братан? – вопрошает он сипло и тихо.

– Чего?

– Ты как? – Сам лысый по-прежнему лежит звездой на полу и даже глаз не открывает.

Нейрозомби балансируют на одной лыже. Особенно комично выходит у Груздермана: он закусил язык и машет роборуками, как стрекоза, длинные волосы блестят от пота.

– Все под контролем, – рапортую я. – Я перехватил мастер-чип Седьмого. Теперь я здесь босс!

Саймон отрывает руку от пола и показывает большой палец.

– Красава, ро́дный! Скажи им, пусть выведут нас отсюда.

– Сейчас-сейчас, – отмахиваюсь я, тяжело дыша.

У Груздермана из кармана безрукавки торчит смутно знакомое колечко. Я вытягиваюсь в струнку, опираясь на столешницу, хватаюсь за него и извлекаю смит-вессон. Прижимаю пушку к бедру, украдкой смотрю на Саймона – тот по-прежнему навзничь. Осторожно пихаю револьвер за пояс карго сзади и одергиваю водолазку. Надеюсь, он на предохранителе: не приведи Аристотель, выстрелит – седалище в клочья.

– Заживем! – воркует лысый. – Красава, Сём!

Нет.

– Мы будем ничуть не лучше этого психа, если позволим просочиться наверх еще одной технологии управления людьми, – возражаю я, приземляясь на стул. – В чьи руки она попадет?

– Да мы ж чисто для себя, че ты ссыкаешь. Представь: заходим с тобой в букмекерку али казино какое, суем фуфлыжникам чипы в бошки – и бабки наши! А потом – по девочкам. Моделей снимем, хошь по две, хошь по три, на сколько здоровья хватит. А конину? Ты конину когда-нибудь пил за сотни тысяч? Вот выпьем. Икоркой зажуем. Воду только из стеклянных бутылок хлебать будем! Мещанский люкс позволим, тяжелый, как наша жизнь, братишка. По жизни фарт, в крови – азарт.

– Ты – можно на «ты»? – сам-то в это веришь? Сколько времени пройдет, когда они, – я обвожу рукой свору нейрозомби, – перекрасят свой бирюзовый в оранжевый и мы поменяемся с ними местами?

– Да у них и так наверняка уже есть подобное. Может, кучерявый эти чипы и вовсе не изобретал, а тут спер.

– Мы – не он! – топаю ногой.

– Не пыли! Мы все из одного теста деланы, не льсти себе. Ты что, особенный? Особенных бьют, дядя, не мне тебе рассказывать.

– Меня и так бьют.

– Это мой шанс завязать узелок и зажить обычной жизнью. Ты – мой шанс, Сёма.

И для этого лысому нужны девочки-модели и дорогущий коньяк с икрой? Вот уж дудки! Хотел бы покончить с криминалом – покончил бы. Это осознанный выбор. Я тут ни при чем.

Конечно, вслух я это не озвучиваю.

– Я просто не хочу быть новым Оппенгеймером, – говорю.

– А я хочу.

– Как угодно, только вот нейроюнит у меня в голове. Впрочем…

Медленно поднимаюсь, держась за спинку стула. Немного пошатываюсь, делая первые шаги. Чьи-то черные очки трещат как лед под ногами. Вестибулярный аппарат сходит с ума от диковинной картинки в голове. Я едва не промахиваюсь, когда пытаюсь опереться на Груздермана, до сих пор стоящего на одной ноге. Но все же нахожу его плечо и кладу руку.

– Ты что задумал? – кричит Саймон. Он поднимает голову – и тут же хватается за нос.

– Петр Витальевич, слушайте мою команду, – громко говорю я. – Вам сейчас нужно собрать всех людей с бирюзовыми чипами. Проследовать с ними в санитарную часть. В ней отыскать аппарат МРТ. Организуйте живую очередь, в которой вы будете последним.

– Не смей! – Лысый пытается подняться, но теряет равновесие и снова растягивается на полу.

– Далее по шагам, – продолжаю я. – Каждому в очереди нужно снять швы на веках – найдете чистый скальпель. Соблюдайте базовую санитарию, пожалуйста. После этого каждый человек с бирюзовым чипом должен пройти процедуру томографии в аппарате. Убедитесь, что чип после этого неработоспособен. В противном случае – уничтожайте нейроюнит физически. Если после деструкции чипа человек начнет себя вести неподобающе – разрешаю усмирять его силами марионеток, которые будут вам доступны. Вам тоже предстоит пройти томографию в самом конце, обязательно с двумя чипами. Понятно?

– Да, Хозяин. Что делать дальше?

– А дальше… ты сам себе хозяин.

Я хлопаю Груздермана по щеке.

– Ой, дура-а-ак, – протягивает Саймон.

– Да, Петр Витальевич, вон того лысого товарища близко не подпускайте на протяжении всего процесса. – Толстяк сжимает кулаки. – Но бить запрещаю!

– Хорошо, Хозяин.

Я нащупываю чип и тяну что есть силы. Режет. Морщусь. Открываю глаза – и с радостью отмечаю вернувшееся стереоскопическое зрение. С линейной перспективой, куцым углом обзора и приглушенными цветами. Допросная расплывается и кружится – еще не привык к родной бинокулярной системе.

Пальцы испачканы в крови, как в малиновом варенье. Я осторожно прижимаю чип к виску Груздермана и нажимаю, ощущая, как поскрипывают иголки, вгрызаясь в плоть. Рядом с бирюзовым огоньком вспыхивает оранжевый. Я отхожу на шаг и, затаив дыхание, наблюдаю. Саймон поворачивается на бок и, разинув рот, тоже смотрит на робототехника.

Петр Витальевич медленно встает на обе ноги и замирает.

– Эй, все! – громко визжит он. – Кто знает, где тут санчасть?

– Я знаю, Хозяин, – отвечает ему несколько голосов.

– Все туда.

Нейрозомби кучкуются и стадом баранов, толкая друг дружку, идут к двери.

Я победоносно гляжу на лысого. Он хлопает рукой по полу, закусывает губу и неловко поднимается. Сморкается кровью на пол.

– Товарищи, а кто подскажет, как отсюда выйти? – спрашиваю я.

Но марионетки игнорируют меня. На выходе из допросной уже давка.

– Эй, все, идите сюда! – разносится визг Груздермана вдалеке по коридору.

– Ну что, умник? – злобно спрашивает Саймон. – Чего глазом косяка кидаешь? Не все продумал? И как мы теперь выберемся?

– Ногами, – бурчу я.

– Куда вы все? – Алиса бросается в толпу зомби и расталкивает их. – А как же я?

Нейрозомби прут мимо нее.

– А ты идешь с нами! – срываюсь я. Глаз дергается, в груди ломит. Я понятия не имею, что делать дальше. – Квантовый выкормыш, теперь тебе больше некуда идти. Кроме меня, у тебя никого нет. И выбора нет. Теперь я твой отец. Так что поспеши, будь любезна. Эти уродцы тебя не пощадят, когда лишатся чипов.

– Давай полегче с девчонкой, братан, – хмурится Саймон.

Я машу рукой и пристраиваюсь за спиной какого-то особиста. Тут же за мной пристраивается какой-то особист, и так, бутербродом, я перекочевываю в коридор.

– Я догоню! – кричит лысый из допросной.

– Проследи, чтобы Алиса не потерялась! – отвечаю я.

– Шестеркам своим приказывай!

В коридоре уже столпотворение. Из соседних коридоров и коридорчиков выходят новые и новые нейрозомби и вливаются в общий поток, ползущий в сторону атриума. Все перешептываются: «Хозяин сказал идти в санчасть на МРТ».

Я замечаю открытый кабинет. Он пуст, и в нем есть свет. Ныряю в него, чтобы найти хоть что-то полезное. Но там стоят лишь металлические палеты с большими синими баллонами, на которых черные надписи: «МЕДИЦИНСКИЙ КИСЛОРОД». На большом столе – горсть дыхательных масок. Из полезного здесь лишь карта подземелья на стене.

– И то хлеб, – говорю я сам себе и срываю ее.

* * *

23:32

– Как он мог! – воскликнул Жигулин.

Старик всплеснул руками и задел мой локоть.

Я вздрогнул и вынырнул из воспоминаний.

Даже два человека в салоне «Пичуги» ощущали себя пассажирами старой маршрутки в час пик. Мы с Жигулиным сидели плечом к плечу. Он грыз толстые желтоватые закрученные ногти и источал запах гречневой крупы. Его голова покачивалась на тонкой шее, будто колосок под ветром.

– Кто? – спросил я и сдвинул вязаную шапку на затылок.

– Да Груздерман треклятый.

Я уставился в окно. Снег облепил машинку, поэтому смотрел я в сплошной белый лист.

– Давненько знаю Петра Витальевича, – сказал Михалыч. – Учился у меня. Никогда не скажешь, куда приведет кривая жизни. Но как он мог? Человек с таким неординарным мышлением – и сотворить космическую глупость! Спасти всех этих подонков.

Да он и не спасал. Если кто и сотворил космическую глупость, так это я.

– Наверное, он как лучше хотел, – пробормотал я, кусая губы. – Правильно хотел.

– А толку-то? Город из-за него опять под угрозой, а нам расхлебывай. Ему должно быть стыдно!

О, «ему» было стыдно.

– Он не знал о «Кракене», – пролепетал я и потрогал немеющими пальцами горяченные щеки.

– Ладно, Бог ему судья. Полагаю, он и сам сейчас не рад.

– В смысле?

– Салман Кэшбекович сказал, что Груздермана сейчас дознают по поводу инцидента.

То есть пытают.

– Ты ходить-то будешь? – настойчиво потребовал Жигулин.

Точно. Забыл.

На торпеде притаилась крохотная, восемь на восемь сантиметров, жестяная шахматная досочка с магнитными фигурками. Старик расчехлил ее сразу, как только мы выдвинулись с Когнитивистики в сторону СНТ «Верстальщик». И как-то партия замерла в миттельшпиле. Каждый думал о своем.

Я лениво походил пешкой.

– Надеюсь, никакой облавы особистов мы на даче не встретим. – Старик был необыкновенно разговорчив. – А с другой стороны, чего нам бояться – эти крысы уже забурились в свое подземелье. Они оттуда ни ногой, уж очень себя берегут. Вот ты знал, что они всю осень родственничков своих вывозили из города? В два закрытых коттеджных поселка?

– В Верхние Регистры и Нижние Регистры, – догадался я.

– Откуда знаешь?

– Знаю, и все.

Я обернулся на Жигулина. Наставник отогнул солнцезащитный козырек и сосредоточенно разглядывал собственные глаза в зеркальце.

– Главное, ты спокойно сейчас свой фендибобер запустишь, – сказал он. – Мои касатики уже подъезжают к даче.

Нам повезло поймать связь и вызвонить системщиков. С ними мне предстояло найти лазейку к «Отмычке». Сами мы выехали оперативно, я едва успел переодеться в плотные джинсы и толстый белый свитер, накинуть бежевый пуховик и бежевую шерстяную шапку. Все из шкафа Шимона. На ногах у меня красовались бордовые берцы Саймона – он оставил их в прихожей.

Младший брат, донашивающий вещи за старшими.

– Семен Саныч, а вот ты знал, что изначально особисты планировали «Кракена» своего этова́ть под бой курантов на Новый год? Когда горожане соберутся на салют на главной площади?

Главная площадь в центре города лежала аккурат в западной части. А ведь там большая елка, все туда детей водили… Я поджал губы. У меня не было слов, описывающих уровень цинизма ГПК.

– А на сегодня перенесли из-за погоды, – продолжал Жигулин. Его трясло от гнева, он хрустел костяшками и тяжело дышал. – Начинается непрогнозируемое похолодание. И если озеро подернется льдом, то эффект взрывов будет зело снижен.

– А по радио говорили, что декабрь будет аномально теплый.

– Ты радио больше слушай! – Изо рта старика брызнула слюна. – Эти и-синоптики брешут все время. Сам глянь за окно, светопреставление какое творится.

– Зачем особисты вообще это делают? – воскликнул я.

– Наступило время большой жертвы, – поднял указательный палец Михалыч и шмыгнул носом. – Змея снимет старую кожу и предстанет в новой.

– Ничего не понимаю.

Профессор сдвинул очки на кончик носа, закусил язык и подвинул ферзя.

– Да все просто, как три рублекоина, – сказал он, не отрывая взгляда от доски. – Устроят техногенную катастрофу. Пресса всех собак повесит на роботов: их-де проделки. Общественность вознегодует. И под это дело МинИИ выпустит закон: роботов и ИИ утилизировать, людей на работу вернуть. Деавтоматизация производств в целях безопасности – во! Декларируемая, хорошо всем понятная цель. Устроят пару публичных казней, поохотятся на ведьм. И дело в шляпе.

– То есть МинИИ в курсе? – Я убрал слона из-под боя.

– Конечно. ГПК же их дочерний проект.

– Целое министерство такое вытворяет?! – Я потер грудь. – Но зачем? Из страха перед суперинтеллектом? Куда смотрит правительство!

– Да они все там заодно, – махнул рукой Жигулин и снова задел мой локоть.

– Верится с трудом, – буркнул я. – Все министерства перегрызлись между собой из-за умных технологий. Разве нет?

– Кто тебе такое сказал?

– Елдунов.

Жигулин прыснул.

– Ну типа Министерство обороны жаждет заполучить суперинтеллект на вооружение, – вспоминал я все услышанное по радио и от коллег. – А Министерство искусственного интеллекта против этого. Министерство инноваций увеличивает объемы роботизации, а МинИИ опять палки в колеса ставит.

– Семен Саныч, я тебя уважаю, конечно, но вот ты не знаешь ничего о политике – ты и не говори! – воскликнул Михалыч. – К тебе же в квантовую механику не лезут с улицы грязными ногами.

– Эй, вы чего? – озадаченно спросил я.

– Да в том-то и проблема. Все говорят о политике – от вшивого писателя до журналистов и бабок у подъездов, – но никто не является экспертом.

– А вы, Михал Михалыч, стало быть, эксперт в политике?

– А то как же! Я историю наблюдал вживую. Она самоподобна, как береговая линия. А почему?

– Почему?

– Да потому что ею управляют. А нам правду никто не скажет.

Вот реально – Михалыч сам как бабка у подъезда.

– В чем же правда? – спросил я.

– Министерство инноваций и Министерство искусственного интеллекта – одно и то же. Инь и ян. Две занозы, за которыми вынуждены убирать другие министерства. Да второе даже вышло из первого стараниями Локалкиной! Спекулируя на умных технологиях, они владеют умами самой разношерстной публики, всегда забирают куш целиком и не тратят силы на противостояние. В политике нет друга лучше, чем злейший враг.

– Ходите, Михал Михалыч.

«Пичугу» изрядно затрясло. Судя по навигатору, мы въехали в лесной массив возле СНТ. Осталось недалеко. Я задумчиво переваривал мысли, Жигулин так же задумчиво смотрел на позицию.

– Краткий ликбез по политтехнологиям, – наконец объявил Михалыч. – Объединять последователей за себя – ответственно и трудозатратно. Так делают лишь идеологи-маргиналы. Остальные объединяют людей против кого-то. Ибо любовь от противного – самая крепкая. И тут кто во что горазд. Политики поглупее просто лгут: придумывают монстров под кроватями, бают страшилки у костра, чтобы пугать обывателей и держать их на коротком поводке. Но из страшилок народ быстро вырастает. Умные политики отыскивают себе равного противника: их последователи покрепче будут. Они рубятся в тяжелых схватках, побеждают, но и проигрывают, бывает, не реже. Тратят ресурсы и остаются при своем. Рисковый путь и неблагодарный. Гениальные политики создают злейшего врага и управляют им. Ну а высший пилотаж, стратегия политиков-богов, – быть самим себе злейшим врагом. Они предстают перед обществом то в одной ипостаси, то в другой. И правят обществом целиком, вечно. Противоречие власти порождает власть. Вот наше правительство – боги.

И старик сделал за белых длинную рокировку.

– Все равно не понимаю, к чему этот «Кракен»? – сказал я. – И зачем убирать роботов? На них, между прочим, зарабатывает теневое правительство – олигархи. И лично Локалкина. Они же потеряют деньги!

– Ты, должно быть, заметил, как упал уровень жизни? Мы носим дешевый теквир, едим суррогаты. Мы очутились в спирали дефляции. Экономика не может развиваться без потребления. А выделенный нам безусловный кусочек становится меньше год от года. Все деньги и ресурсы высосаны Локалкиной и другими воротилами. Последнее ценное отправили на импорт.

– Пусть так. Но с чего вы решили, что роботов отменят?

– А только один выход и остается: вернуться к ручному труду и человеческой рабочей силе. Чтобы люди зарабатывали деньги и, самое главное, тратили их. Перезагрузить финансовую систему. Олигархи позже вернутся к своим корытам, уже наполненным. Вот реальная цель. А нас… нас готовят к революции луддитов. Термитов, шифропанков и других накачивают оружием, пристраивают к ним новых подозрительных людей. Я думаю, после теракта на озере что-то этакое начнется. И правительство возьмет курс на избавление от ИИ и роботов. Локалкина выкупила все заводы по утилизации. Это знак.

Скажи мне это кто другой – счел бы сумасшедшим. Но это говорил Жигулин.

– Иначе придется удивительнейшие в своем идиотизме законы придумывать. Не ровен час, общество не стерпит, – добавил он. – Чей ход?

Он с силой потер брови.

– Мой, – ответил я. – А революцию луддитов общество стерпит? Так-то она может и в нечто большее перерасти. Это уже какая-то игра со спичками. Поди знай, как полыхнет. Неужели правительство готово поставить на кон власть, самое ценное? Из-за таких глупых трюков легко можно ее лишиться.

– Если хочешь большинство, ставь перед ним легкие задачи, ибо большинство лениво. А нет ничего легче, чем топить за все хорошее против всего плохого. Выйди на улицу, гаркни: «Я против роботов-убийц!» – и тебя на руках носить будут! Забудут про все на свете! Поверь, кто-то там наверху да найдется, чтобы выйти на сцену в конце и выкрикнуть это. И будь уверен, это нужный человечек сделает.

Я смотрел на доску, и фигурки плясали перед глазами. Я с силой поморгал. На приборке светилась приближающаяся полночь, и мне дико хотелось есть и спать.

– Когда все так стало? – спросил я.

– Как?

– Ну… так.

– Когда к власти вместо патриотов вползли дельцы, вестимо. Государство – это история и структура. Живой организм. Его нельзя превращать в корпорацию. Проблема не в том, что стало много роботов. А в том, что стало мало людей.

Жигулин опустил стекло. В салон задул снег, за окном замельтешили стволы сосен.

– Пустота пустой не бывает, – вздохнул старик и смешал фигуры. – Люди стали… как бы сказать…

– Орга́никами?

– Не знаю, кто такие орга́ники. Я подразумевал, что без активного гражданского общества мы сами стали машинами. Рублекоины опьяняют. И вроде есть вещи ценнее, чем они. Но мы перестали их замечать.

«Пичуга» сбавила ход, а затем остановилась, шлифуя колесами снег. Лицо Жигулина стало плаксивым.

– Ничего страшного, – успокоил я. – По навигатору – мы уже добрались. Сто метров пройдем.

Я открыл дверь, вышел и двинулся в снежную бурю, со скрипом проминая толстой подошвой берцев рыхлый снег. В лицо сифонил ветер. Неужели они и его направление рассчитали?

* * *

23:50

«Черную Королеву» я подготовил мгновенно: с нашего последнего путешествия в институт с Саймоном она была отлажена и настроена. Отдельная артезианская скважина исправно качала студеную воду через систему. Стояли новехонькие картриджи с изотопами всей таблицы Менделеева. Из изотопов наноботы воссоздавали неорганику – одежду, аксессуары, пломбы в зубах. Я только изолировал силовой кабель да дозаправил саркофаг остатками биоматериала, нашедшимися в соседней комнате. На построение трех человек должно хватить – я питал надежду, что мы вернемся обратно. Ну а «Белая Королева», насколько я помню, и так была заряжена всеми нужными расходниками.

Жигулин вышел встречать системщиков. А я, чтобы хоть куда-то себя деть, наматывал круги по помещению. В углу на полу я увидел скомканные тетрадные листы, испещренные формулами. Сравнил с выписанными на бумажке ставками Саймона. Почерк был одинаковый.

За плакатом «Звездных войн» я приметил дверь, скрывающую чулан. В чулане отыскался набор юного фармазонщика[40]: переносной принтер, пачки пустых паспортных бланков и обложек, брошюровщик. На отдельной полочке выстроились початые баночки чернил и красок – магнитных, пигментных, термохромных, оптически переменных, ультрафиолетовых. В выдвижном ящике внизу обнаружилась фольга для горячего тиснения, пластиковые пленки для ламинации, голографические наклейки, катушки со странными нитками. Какие-то непонятные устройства, толстый самоучитель «Сделай паспорт за 21 день» и много конвертов с надписью From darknet with love. И целые ленты фотографий Сэма размера тридцать пять на сорок пять.

Дрожащими руками я извлек из кармашка на двери готовые паспорта. Десять штук. Одинаковые. Мои. По коже поползли мурашки от осознания: тяга к бумажным документам в век электроники – не личный консерватизм, не бунтарство, а лишь заложенная Создателем характеристика. Просто такие ему было легче подделывать.

На рабочем столе я нашел учебник по прикладной биоинформатике за авторством… Аркадия Александровича Налла. А в корзине для бумаг – разрезанные ножницами паспорта на это имя. Я прямо увидел, как Галкин коротает ночи за этим столом, делая фальшивые книжицы. Программисты ведь любят перерабатывать при полной луне. И в какой-то момент почти спящий Демид путает имя злейшего врага и распечатывает на первых страничках фамилию незнакомого профессора. Потом паспорта с остервенением режутся и отправляются в мусорку.

Но Восьмому все же достался уникальный документ. Повезло?

– Семен Александрович, знакомься – наш системщик.

Я вздрогнул. Жигулин, как всегда, подкрался незаметно.

В комнату, оставляя лепешки снега, протопал светловолосый паренек не старше Алисы. На нем было болотного цвета пальто с меховым воротником, размера на два больше, чем следует, просторные брюки и убитые ботинки. Хакер шмыгал носом, на щеках его алел румянец, руки теребили сумку с ноутбуком. Открыв рот, юноша взволнованно озирался. Я невольно хмыкнул: системщик был немного повзрослевшей копией мальчишки с картины «Опять двойка».

– Семен, – протянул руку я.

Хакер оживился и подал ладонь, влажную и холодную.

– Пенетратор! – выпалил он с гордостью.

Я захохотал.

– У них не принято называть имена, – смущенно пробормотал Михалыч. – Кассандра уже подъезжает. Дождемся ее – и перенесем группу в институт.