Воскресенье. Квартира Ивана пахнет блинами и сгоревшим кофе.

— Ты опять сжег кофеварку, — констатирую я, заходя на кухню.

Иван стоит у плиты, лопатка в руке, выражение лица — как у человека, проигравшего войну.

— Она сама.

— Кофеварки не горят сами.

— Эта — горит.

Я смеюсь, забираю у него лопатку, переворачиваю блин. Золотистый, идеальный. Хоть что-то он научился делать за этот год.

Звонок в дверь.

— Это они! — Иван идет открывать, и через секунду квартиру наполняет детский визг.

— АЛИСА! ДЯДЯ ВАНЯ!

Тима влетает в кухню, врезается мне в ноги, обнимает. За ним входит Катя — спокойная, улыбающаяся, живая. Совсем не та женщина с пустыми глазами, которую я впервые увидела в суде год назад. Три месяца назад Тима вернулся к ней — насовсем. Катя прошла реабилитацию, устроилась на работу, сняла квартиру в двух остановках от нас. Иван долго не мог отпустить. Я видела, как он стоял у окна в тот вечер, когда Тимкины вещи уехали в Катиной машине. Не плакал. Просто стоял. Но потом Тима стал приезжать каждые выходные, и квартира Ивана снова наполнялась топотом, смехом и разбросанным лего. Он не потерял Тиму. Он вернул его маме. И стал от этого, в итоге, только счастливее.

— Привет, — Катя обнимает меня. — Ммм, блины. Без меня начали?

— Иван хотел произвести впечатление.

— Кофеварку сжег?

— Третью за месяц.

Мы смеемся. Тима уже тащит Ивана в комнату — показывать новый рисунок. Я слышу, как Иван серьезно говорит:

— Это дракон? Сильный. А это кто рядом?

— Это ты. И Алиса. И мама. И я. Мы — команда.

Катя смотрит на меня, глаза блестят.

— Спасибо, — говорит она тихо.

— За что?

— За него. За то, что ты... осталась. Поверила. И за то, что отпустил. Я знаю, как ему было тяжело.

Я качаю головой:

— Я не сразу поверила. Я его чуть не...

— Но разобралась. Это главное.

Она сжимает мою руку.

Мы теперь подруги. Странно — год назад я думала, что Иван ее тиранит. А теперь мы вместе печем блины по воскресеньям, и Тима называет меня «тетя Алиса», а Катя рассказывает о новом парне, с которым познакомилась в своей группе поддержки.

— Он хороший, — говорит она. — Тихий. Добрый. Не как...

Она не договаривает.

— Не надо. Сергей лишен прав. Сергей далеко. Сергей — прошлое.

Иван выходит из комнаты, встает рядом со мной. Его рука — на моей пояснице.

— Хороший день, — говорит он.

Не успели мы разложить блины по тарелкам, как дверь снова хлопнула. Лера ввалилась с бутылкой вина и лимонным пирогом, а следом — баба Галя с банкой своих легендарных соленых огурцов. Ирина с Варей подтянулись чуть позже — дети сразу убежали строить крепость из подушек.

За большим столом — полный состав.

— И когда свадьба-то? — не в первый раз спрашивает баба Галя, подмигивая мне. — Кольцо-то на пальце уже полгода пылится!

— Свадьба будет, когда Иван выучит хотя бы три танца, — смеюсь я.

Иван хмурится, но в глазах смех.

— Танцы — это неэффективно. Я лучше систему безопасности на даче доработаю.

Все смеются. Шум, гам, жизнь.

Он целует меня в висок, и Тимка, сидящий напротив, кривится:

— Фу, опять целуетесь!

— Привыкай, — смеется Иван. — Это теперь навсегда.

Я смотрю на этих людей — на свою странную, пеструю, неидеальную семью, собранную из осколков разных жизней. И чувствую, как что-то теплое и огромное переполняет меня.

Это не конец истории. Это ее самое настоящее, самое долгожданное начало.