После случая с Артемом что-то между нами сдвинулось. Не сломалось, а именно сдвинулось с мертвой точки, которая была заморожена страхом, недоверием и прошлыми ошибками. Его шарф я не вернула. Он висел на моей вешалке как немой свидетель, как оберег. Иногда, перед сном, я прикасалась к грубой шерсти, вспоминая его запах и тот горящий взгляд в полумраке машины.

Наши сообщения стали еще теплее. Теперь он мог написать днем: «Тима спрашивает, когда ты придешь в гости снова». Или: «Кофе был отвратный сегодня. Вспоминал твой латте». Это было его пределом откровенности, и я ценила каждое такое неуклюжее признание.

А потом был обычный вторник. Дождь со снегом, слякоть, вечные сопли у детей и разбитая кружка в учительской. Я вымоталась как собака и мечтала только о горячей ванне и тишине.

Иван задержался, забирая Тиму. Мальчик, как назло, устроил истерику из-за сломанной игрушки, и Иван полчаса уговаривал его успокоиться — не криком, а тем своим низким, терпеливым голосом, который действовал на Тимку лучше любого волшебства.

Наконец, надев на сына все что можно, Иван вывел его в коридор. Я закрывала группу, выключала свет.

— Алиса, — он стоял в дверях, силуэтом на фоне яркого света из коридора.

— Да?

— Все в порядке?

— Просто устала, — честно призналась я, прислонившись к косяку. — День был тяжелый.

Он кивнул, понимающе. Потом сделал шаг внутрь, в полумрак группы. Тима уже ждал его у выхода, что-то напевая.

— Слушай, — начал Иван и запнулся. Он стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. — Я… не умею красиво. Не умею говорить правильные слова, как другие.

— Я знаю, — прошептала я. — И мне не нужно красиво.

Он посмотрел на меня, и в его глазах в темноте было столько невысказанного, что у меня перехватило дыхание. И вдруг он шагнул вплотную — так, что я уперлась спиной в стену, а его тело нависло надо мной, большое, горячее, пахнущее морозом и кофе.

— Мне нужно… — начал он и не закончил.

Вместо этого он медленно, будто давая мне время отступить, поднял руку и коснулся пальцами моей щеки. Прикосновение было шершавым, невероятно нежным. Он провел большим пальцем по скуле, по краю губ — не спрашивая, просто изучая, будто запоминая.

— Мне нужно, чтобы ты знала. Что я… здесь.

И он поцеловал меня. Не в щеку. В губы.

Это не было похоже ни на что в моей жизни.

Не нежный, выверенный поцелуй Артема, который знал, куда нажать, чтобы я растаяла. Это было что-то другое. Грубое, почти отчаянное. Немного неумелое, как будто он давно этого не делал. Его губы — сухие, твердые — накрыли мои, и я почувствовала легкую колкость щетины вокруг рта. Сначала это было почти больно — слишком напористо, слишком жадно. Но стоило мне выдохнуть — едва слышно, с заминкой — как он вдруг остановился.

На секунду замер, уткнувшись лбом в мой.

— Больно? — хрипло выдохнул он прямо мне в губы. — Я слишком…

— Нет, — перебила я, обхватывая его лицо ладонями. Шершавая щетина колола пальцы. — Не останавливайся.

Он всхлипнул — нет, не заплакал, а просто шумно втянул воздух, как ныряльщик перед погружением. И накрыл меня снова.

В этот раз иначе. Медленно. Он как будто учился. Провел языком по моей нижней губе — неловко, спрашивая разрешения. Я приоткрыла рот, и он вошел внутрь — осторожно, почти робко. Его язык был горячим, терпким от кофе, и он двигался неторопливо, изучая, пробуя на вкус. Я запустила пальцы в его волосы — короткий ежик на затылке колол ладонь, а на макушке волосы оказались мягкими, шелковистыми. Он вздохнул в мой рот — глубоко, с дрожью — и прижал меня к стене всем телом.

Теперь я чувствовала каждую деталь: тяжесть его груди, прижавшей меня к холодной стене, жар его бедер через ткань джинсов, дрожь в его руках — одна лежала на моей талии, пальцы впились в свитер, другая скользнула вверх, к шее, и большим пальцем надавила чуть ниже уха, на пульс.

— Сильно бьется, — прошептал он, отрываясь от моих губ и утыкаясь лицом в мою шею. — Твое сердце. Я слышу.

— Твое тоже, — выдохнула я, чувствуя, как его пульс отдается у меня под ладонью, которой я держала его за затылок.

Он поцеловал ямку за ухом — влажно, горячо, и у меня подкосились колени. Пришлось вцепиться ему в плечи, чтобы не сползти по стене. Он подхватил меня — легко, как пушинку, — приподнял, и я инстинктивно обхватила ногами его бедра. Сквозь ткань джинсов я чувствовала его возбуждение — твердое, нетерпеливое, и от этого стало жарко где-то внизу живота, тянуще и сладко.

— Иван, — прошептала я, теряясь в ощущениях. — Только… Тима…

— Ждет у выхода, — глухо ответил он, не отрываясь от моей ключицы, которую оголял, отодвигая ворот свитера губами. — Пять минут. Я… мне надо…

— Надо, — согласилась я, теряя способность связно мыслить.

Он отстранился — резко, будто обжегшись. Его глаза в полумраке казались черными провалами, губы припухшими, щеки горели румянцем. Дышал он тяжело, как после бега.

— Прости, — выдохнул он. — Я не должен был. Я не… я давно не…

Он не закончил, аккуратно опустил меня на пол, шагнул назад, и холод ворвался между нами. Мое тело горело, каждый сантиметр кожи помнил его прикосновения, губы саднило.

— Иван… — начала я, но он уже развернулся.

— Завтра позвоню, — бросил он через плечо. И вышел в коридор, где его ждал ничего не подозревающий Тима.

Я осталась стоять в темноте группы, прижав пальцы к губам. Они горели. Все тело горело. В ушах стучало сердце — его или мое, я не различала.

Это было некрасиво. Неидеально. Совершенно не похоже на сцену из романтического фильма.