Отношения с Иваном после того кофе не стали вдруг теплыми и душевными. Они стали… другими. Более спокойными. Более человечными. Он теперь не просто кивал мне на прощание. Иногда говорил: «До завтра». Иногда спрашивал: «Все в порядке?» — и в его вопросе не было прежней подозрительности, была просто забота.

А я перестала вздрагивать от его ночных сообщений. Теперь они приходили не в полночь, а в девять-десять вечера, и звучали иначе.

«Тима сегодня ел плохо. Что давали?»

«Спасибо за сегодня. Он пришел домой счастливый».

Я отвечала так же коротко, но без раздражения. Иногда даже добавляла смайлик. Он никогда не отвечал на смайлики. Но однажды, после того как я написала «Не волнуйтесь, все будет хорошо», он ответил: «Понял».

Это было прогрессом.

А потом случился тот разговор с Тимой.

Мы лепили из пластилина. Он делал какую-то абстрактную фигуру, которая, по его словам, была «роботом-защитником».

— Алиса Сергеевна, — сказал он вдруг, не отрываясь от пластилина. — А вы будете моей мамой?

Воздух в комнате словно застыл. Света, сидевшая рядом, замерла с открытым ртом. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Тимофей, у тебя есть мама, — мягко сказала я. — Катя. Она тебя очень любит.

— Мама далеко, — ответил он просто. — А вы — близко. И вы добрая. И пахнете вкусно.

У меня в горле встал ком. Я отложила пластилин и присела перед ним, чтобы быть на одном уровне.

— Тим, твоя мама сейчас поправляется. Она болеет, но она обязательно выздоровеет и будет с тобой. А я… я твоя воспитательница. И твой друг. Хорошо?

Он посмотрел на меня своими огромными, доверчивыми глазами и кивнул.

— Хорошо. Но вы все равно как мама. Только временная.

Он обнял меня за шею, пахнущий пластилином и детской нежностью, а потом побежал показывать своего робота другим детям.

Я осталась сидеть на корточках, и глаза мои были влажными. «Только временная». Детская логика была безжалостной в своей простоте.

Вечером я не удержалась. Когда Иван пришел за Тимой, я, помогая мальчику надеть куртку, сказала тихо:

— Иван Александрович, можно вас на минуту?

Он насторожился, кивнул и отошел с в сторону, чтобы Тима не слышал.

— Тима сегодня… спросил, буду ли я его мамой.

Иван замер. Его лицо стало совершенно непроницаемым. Только мышца на скуле дернулась.

— Что вы ответили?

— Что у него есть мама, которая его любит и обязательно поправится. Что я — его воспитательница и друг.

Он медленно выдохнул, и его плечи немного опустились. Не со злости, а с облегчения.

— Спасибо, — сказал он глухо. — Он… он привязался к вам.

— Да, — согласилась я. — И я к нему.

— Не он один привязался, — произнес Иван тихо, почти шепотом, и тут же, будто спохватившись, резко отвернулся. — Пойдем, Тим.

Он взял мальчика за руку и почти вытолкнул его в коридор, не дав мне времени ни понять, ни ответить.

Я стояла в пустой раздевалке, и слова его висели в воздухе, жужжа, как растревоженный улей.

Что это было? Опять неуклюжий комплимент?

Я пришла домой, и все мысли были только об этом. Об его словах. О том, как он смотрел. О том, как быстро он сбежал, словно испугался того, что сказал.

Лера, которой я все рассказала по телефону, хихикала в трубку.

— Ну что, моя слепая кошечка, начинает прозревать? Грубый медведь оказался плюшевым?

— Он не плюшевый, — возразила я. — Он… какой-то не такой, другой. И это страшнее.

— Страшнее? Или интереснее?

Я не ответила. Потому что боялась признаться даже себе, что Лера, как всегда, права.

Перед сном пришло сообщение.

«Алиса, это Ирина. Извините за беспокойство. Можем как-нибудь поговорить? Мне нужен ваш совет. Это касательно Артема.»

Предчувствие, тугое и неприятное, сжало желудок. Буря снова собиралась на горизонте. И на этот раз я знала, что не справлюсь одна.

Я посмотрела на чат с Иваном. Последнее сообщение — мое «спокойной ночи» на его сухое «завтра заберу в пять».

Я набрала: «Иван, если можно, мне нужна будет ваша помощь».

Отправила.

Ответ пришел почти мгновенно.

«Понял. В любое время.»