Они пришли на следующий день. Двое незнакомых людей — строгая женщина лет сорока и мужчина в очках, держащий папку. Заведующая вызвала меня в свой кабинет. На столе лежало мое распечатанное заявление.
— Алиса Сергеевна, — начала заведующая, — это ваши документы?
— Да, — ответила я, чувствуя, как сердце бешено стучит.
— Мы провели проверку по вашему сообщению, — сказала женщина из опеки, глядя на меня острым, внимательным взглядом. — Сходили к Ивану Вершинину. Осмотрели жилье, поговорили с ним и с мальчиком.
— И что? — не выдержала я.
— Информация не подтвердилась, — сухо констатировала женщина. — С Тимофеем все в порядке. Мальчик счастлив, ухожен, ни в чем не нуждается.
— Но… но он запрещает няне общаться со мной! — выпалила я, цепляясь за последнюю соломинку. — Пишет мне в полночь, требует отчетов!
— Это его стиль общения, — ответила женщина, слегка приподняв бровь. — Неэстетичный, но не противозаконный. Он объяснил, что это его первый опыт воспитания ребенка, и он переживает. Мы оставили рекомендации по более открытому общению, но оснований для вмешательства нет.
— Спасибо за бдительность, Алиса Сергеевна. Лучше перестраховаться. Но в этот раз — ложная тревога. Для окончательного урегулирования конфликта, пригласите законного представителя Тимофея Вершинина на разговор.
Заведующая посмотрела на меня с легким упреком и удалилась со мной из кабинета.
— Алиса, надо быть аккуратнее с такими заявлениями. Это серьезно.
Иван приехал через двадцать минут. Лицо — каменное. Глаза — черные, бездонные. Он не посмотрел на меня. Вообще. Прошел мимо, как будто я невидима, как воздух.
Забирать Тиму пришла Галина Петровна.
— Алиса Сергеевна, можно вас на минуточку? — спросила она мягко, но в голосе звучало что-то необычное. Почти тревожное.
Мы вышли в пустой коридор. Она прислонилась к стене, поправила платок на голове и посмотрела на меня.
— Ваня… Иван Александрович… он вам ничего не рассказывал?
— О чем?
— О себе. О семье. О том, почему он один с Тимофеем.
Я покачала головой. Молча. Сжав губы. Я не хотела с ней сейчас говорить.
— Ах, девочка… — вздохнула она. — Он ведь не умеет. Молчит. Думает — лучше так. А получается хуже.
Она помолчала, будто собираясь с мыслями.
— Я их обоих нянчила, — вдруг сказала она. — Ваню и Сережу. Еще когда родители живы были.
— Кого “обоих”?
— Братья они, — продолжила Галина Петровна, глядя куда-то вдаль, будто видела их маленькими. — Ваня старший, Сережа младший. Я думала — оба вырастут хорошими. Особенно Ваня. Такой серьезный, ответственный. Всегда за братишку горой стоял.
Она перевела взгляд на меня. Глаза ее стали печальными.
— А Сережа… красивый был, ласковый. Но слабый. Всегда искал легкий путь. Он стал слабым. Пил. Бил жену. А Иван... Иван чувствовал вину за то, что не смог помочь брату, что не спас его от самого себя.
— Вы… вы о чем? — прошептала я, хотя уже знала. Уже чувствовала, как под ногами рушится последний камень уверенности.
— Тимофей — сын Сергея, — сказала Галина Петровна тихо, но каждое слово ударило, как молот. — Не Ивана. Ваня его забрал, когда стало совсем невмоготу. Когда понял — если не он, то никто.
— А мама… она…
— Она проходит реабилитацию. Катя, жена Сергея, после всего, что с ней было, в тяжелой депрессии и не может сейчас заботиться о ребенке.
Голос Галины Петровны дрогнул.
— Он не мог смотреть, как брат ломает женщину. Как ребенок это видит.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах не было укора. А боль. Боль за него.
— Он не тот, за кого вы его приняли, Алиса Сергеевна. Он не злой. Он просто… сломанный. И очень одинокий.
Я не могла говорить. Не могла дышать. Перед глазами мелькали обрывки: рисунок Тимки — «папа ее бьет», синяк на руке, мои записи, скриншоты сообщений, холодный взгляд Ивана… и теперь — эта правда. Горькая, уродливая, настоящая.
Я едва не разрушила ему жизнь. Я сама стала тем самым «монстром» — человеком, который судит, не зная. Который видит только вершину айсберга, а под ней — целый мир боли.
— Я… я должна идти, — выдавила я, отступая назад.
Я кивнула, не в силах произнести что-то еще, и почти побежала прочь. Прочь от нее. Прочь от правды. Прочь от себя.