— Это что, очередь за пенным? — Адриан притормозил и нахмурился.

А ведь и правда очередь. Наследник дома Лирмонт привык, что народ толпится перед ложами и алхимическими лавками, а у меня люди точно так же жались к бочке дешёвого пойла недалеко от причала. Немудрено, что он притормозил.

У дальнего навеса моей точки толкался десяток грузчиков и портовых работяг, кто с глиняной кружкой, кто с собственным жбаном под мышкой, и над всем этим висел гул голосов, издали было слышно, что людям хорошо и они хотят купить пенное и рыбу. Иные брали рыбу с собой и уносили домой.

— Она самая, — подтвердил я. — Как видишь, место уже народное.

Работяги разбирали пенное прямо у бочки, и разговоры крутились по одному кругу. Один хвалился, что здесь кружка дешевле, чем в «Хмельном вьюне», и грех не зайти после смены. Второй кивал на прилавок с рыбой и говорил, что вот за неё-то и платишь, зато не пожалеешь.

А третий, пожилой, с видом знатока вещал соседям, что хозяин дурак, цены сбил ниже некуда, себе в убыток, и месяца не протянет.

Я слушал и не собирался с ними спорить. Старик говорил от души, и у меня невольно на лице появлялась улыбка. Всё сработало как по нотам.

В прошлой жизни на такой схеме торговли стояла половина баров, куда я заглядывал. Дешёвое разливное у входа, а вся маржа в еде и снеках. Местным такой подход казался самоубийственным, хотя весь смысл был в потоке, а не в цене кружки.

— Погоди, — Адриан прищурился. — Это твоя точка? И как она тебя до сих пор по миру не пустила?

— Всё дело в рыбе, — я хмыкнул. — Сейчас сам поймёшь.

Парень за прилавком меня заметил, махнул напарнику, и для нас живо расчистили стол в стороне от толкотни, у самой воды. Туда же принесли две кружки с шапкой пены и широкое блюдо с фирменным набором.

На блюде лежало всё лучшее, что выходило из моих коптилен. Куски горячего копчения с золотистой коркой, тонкие вяленые пластины на просвет, хрусткая рыбная соломка и жирные брюшки, на которых я особо не экономил.

Мы уселись прямо там, под навесом, среди гомона и плеска реки. Никакого бархата: вместо стола — бочка, накрытая доской, но, как по мне, так оно было даже душевнее.

Адриан подцепил кусок горячего копчения, отправил в рот, и его лицо вытянулось.

— Да ты издеваешься, — выговорил он, прожевав. — Я в жизни такого не ел. Ни у нас дома, ни в «Полночном саду». Это что вообще за рыба такая?

— Рыба как рыба, — пожал я плечами. — Вопрос в руках, приправах и правильном дыме.

Я и сам взялся за брюшко, попробовал и прикрыл глаза от удовольствия. Баланс соли и копчения встал куда надо: жир тает, дымок держится в послевкусии, а соль не лезет вперёд. Правильно приготовили.

Сейчас моя схема работала именно так, как и было задумано. Дешёвое пенное я держал почти по себестоимости, чтобы оно привлекало сюда людей с причалов. А зарабатывал на закуске, потому что человек, взявший кружку, почти никогда не уходит без рыбы, а взявший рыбу — возвращается за добавкой.

Адриан уже тянулся за второй пластиной, когда от причала накатил шум и перекрыл обычный портовый гомон.

Народ там бросил работу и сбился в плотный круг, а в этом круге кого-то прижимали. Выкрики, смешки и тот гвалт, что собирается над чужой бедой, когда зеваки чуют дармовое развлечение.

— Сейчас вернусь, — бросил я Адриану и поднялся.

Когда у причала орут в десять глоток, там либо драка, либо случилось что-то необычное: вполне возможно, появился дешёвый товар или возможность подзаработать. И это мне, как дельцу, было куда интереснее.

В центре круга торчал приезжий торговец, мужик средних лет в пропылённой дорожной одежде, и его обложили со всех сторон. У причала покачивалась пузатая лодка, осевшая под полным трюмом, а от трюма тянуло кислятиной.

Двое местных купцов наседали на него и сбивали цену в пол, а вокруг гоготали зеваки, тыча пальцами в прокисший груз. Сам торговец держался на одном упрямстве, хотя видно было, что земля у него под ногами уже поехала.

Я подошёл ближе и сформировал картину событий. В дороге у него открылась течь в трюме, потом случилась задержка, сверху припекло, и целая лодка зерна за это время прокисла начисто. Покупателя на такое нет, порт требует плату за стоянку, и человек близится к разорению.

Адриан подтянулся следом и встал у меня за плечом. Судя по всему, он окончательно потерял нить, прошептав, что только что вроде понял, как моя точка ухитряется не прогореть на дешёвом пенном, а теперь я зачем-то полез к лодке с гнильём.

— Зерно точно прокисло? — спросил я торговца. — Всё, целиком?

— Целиком, господин, всё до зёрнышка. — Он махнул рукой в сторону трюма. — Хоть за борт выкидывай. Кому нужна кислятина? Его ни на помол, ни на корм…

Хм… Прокисшее зерно для мужика было как гиря на шее. А вот в моём деле оно может сослужить хорошую службу, но об этом ему знать пока было незачем.

— Беру всю партию, — сказал я, почесывая подбородок. — Целиком, как есть, со всей кислятиной.

Круг зевак на секунду замер, а потом по нему пробежал смешок. Кто-то сзади заявил, что вот он, тот самый дурачок, что решил выкинуть деньги в реку, раз ему гнильё милее доброго товара.

Торговец смотрел на меня и не верил своим ушам. Он искал подвох, прикидывал, не из тех ли я шутников, что добивают человека насмешкой напоследок.

— Господин, вы же понимаете, что оно испорчено, — выдавил он. — Я не возьму с вас как за доброе. Это нечестно, а за обман на торгу в Империи голову снимают; мне чужой беды не надо.

— Беру с поправкой на кислоту, и Небо нам в свидетели: никакого обмана, — отрезал я. — Цену дай справедливую, с порядочной скидкой, зато ты разом продашь весь трюм, заплатишь порту и уйдёшь с серебром в кармане. Или можешь дальше слушать, как тебя тут полощут.

Он сглотнул, помялся пару мгновений, а потом будто выдохнул весь свой ужас разом и закивал так, что чуть шапка не слетела. Мы ударили по рукам, я отсчитал монеты, и человек принялся благодарить меня с таким жаром, что даже неловко стало.

Заодно я выторговал у него обещание в следующий заход везти зерно прямо ко мне. Дешёвое сырьё и лояльный поставщик в придачу — удачная вышла прогулка к причалу.

Истинная цель этой покупки на самом деле была очень проста. Кислое зерно — это уже наполовину сделанная за меня работа: готовая ферментация и практически готовая основа под закваску. А закваска — это прямая дорога к собственному пенному, которое я давно планировал начать производить, чтобы меньше зависеть от поставщиков.

— Помнишь, я говорил, что всё дело в рыбе? — повернулся я к Адриану по дороге назад. — Так вот, скоро всё дело будет ещё и в зерне.

— Чем больше я про тебя узнаю, тем больше ты превращаешься в шараду, которую хрен разберёшь, — озадаченно покачал он головой.

На его реплику я лишь улыбнулся.

Мы вернулись к своей бочке и добили остатки рыбы. Адриан уминал последнюю соломку с видом человека, который прощается с чем-то дорогим, и в конце концов нехотя поднялся.

— Ладно, мне пора. — Он отряхнул руки. — Насчёт утреннего сбора войска в ресторане можешь не волноваться. Я сам всех организую и приведу.

Адриан хлопнул меня по плечу, ещё раз оглянулся на блюдо с обглоданными косточками и зашагал прочь от причала.

Что ж, раз хлопоты и сборы людей ему по душе, то зачем спорить? Он же говорил, что его Дом Лирмонт следует военному пути, вот, видимо, ему и нравится этим заниматься.

А мне отдыхать было рано. Запас бульона в ресторане подходил к концу, в доках за два дня скопилась изрядная партия рыбы под переработку, и вся беда была в том, что нормальный концентрат по-прежнему мог сварить только я.

Я оставил точку на работников, благо парни своё дело знали, и двинулся вдоль причалов к складам, прикидывая, сколько котлов придётся прогнать за вечер.

Но до разделочного ангара я не дошёл: меня перехватили прямо у входа. Морган с папкой под мышкой и одна из работниц разделки — женщина в заляпанном переднике, которая весь день явно репетировала, как доложить дурную весть и не схлопотать за неё.

— Хозяин, тут такое дело, — начал Морган. — Ночью на складе… происшествие.

— Кот, — выпалила работница, не выдержав. — Ваш кот пришёл, господин. Мы его гнать, а он возьми да обернись зверюгой с тремя вот такущими хвостами. Здоровенный.

Она перевела дух и выложила остальное. Оказывается, Рид среди ночи заявился на склад, на робкие попытки его выставить ответил боевой формой, после чего спокойно сожрал почти весь подготовленный к переработке улов объёмом с целую лодку. Потом ужался обратно в кота — и был таков. Мешать ему или гнаться за ним, конечно, никто не рискнул.

И тут среди мутной каши вчерашней ночи у меня всплыл ещё один обрывок воспоминаний.

Ведь после победы на арене я обещал коту в награду целую лодку рыбы, а ночью, уже изрядно набравшись, добавил что-то вроде «да чего ты ждёшь, иди и ешь, что хочешь». Вот, получается, Рид и пришёл получить причитающееся.

— Всё в порядке, — успокоил я Моргана. — Это не разбой, а законная выплата награды. Рид вчера на арене выиграл мне пятьдесят тысяч серебра, так что лодка рыбы — это его честная премия. Считай, я с ним рассчитался.

Морган переварил услышанное, и плечи у него опустились. Цифра в пятьдесят тысяч любого управляющего успокоит.

Он покивал, пробормотал, что коту, выходит, надо отдельный паёк выделять, и поглядел в сторону склада с опасливой почтительностью. Готов спорить, через месяц у него в кабинете на полке появится резная фигурка кота.

— А где кот сейчас? — спросил я.

— Так пропал, — развела руками работница. — Поел и сгинул. Ни на складе с тех пор, ни дома его, говорят, не видели.

Зато про Дину Морган добавил, что та сидит под присмотром бабушки Майи и Бертольда, ведёт себя смирно и хлопот не доставляет. Хоть с одной бедой спокойно.

Интересно, куда Рид пропал? Неужто с местными кошками знакомиться пошёл.

Ладно, разбираться с этим прямо сейчас было некогда, рыба ждать не умеет, так что я закатал рукава и сам встал к котлам.

Остаток дня прошёл на ресторанной кухне в пару и духоте над Алхимическим Котлом. Я гонял партию за партией, выпаривал бульон до густого перламутрового концентрата, прогонял через «Концентрацию» и закрывал бочонки под печать для ресторана. Работа знакомая: руки её делали сами, а голова освободилась для размышлений.

И в эту свободную голову лезла одна и та же мысль, навязчивая и липкая. Вся моя стройная схема упиралась в единственное узкое место, и местом этим был я сам.

Концентрат не варил никто, кроме меня, потому что без «Концентрации» и «Духовного Кулинара» выходила обычная рыбная похлёбка. А значит, чем шире разрастался мой бизнес, тем больше времени бульон будет отнимать у меня лично.

По дороге домой, уже затемно, я подвёл итог. Нужна отдельная линия переработки: свой цех под бульон и особые котлы. Развитие бизнеса требовало всё больше моего концентрата, а сварить его мог по-прежнему один-единственный человек, и тянуть с этим дальше значило однажды просто утонуть в котлах с головой.

* * *

Цифры не сходились, и это бесило сильнее всего.

Гойл сверял колонку в третий раз и заранее знал, что итог не переменится, потому что складывать он научился ещё мальчишкой, когда таскал по этой самой лавке ящики с травами. Но руки сами тянулись пересчитать в напрасной надежде, что от лишнего захода низкая выручка вдруг станет больше.

К ночи торговый зал опустел, и только касса да полки со склянками дожидались, когда он наконец закроет книгу и погасит лампу. Днём тут было не протолкнуться, гомон стоял до самого потолка, а сейчас тишина давила на уши, и в этой тишине цифры на бумаге смотрели особенно нагло.

Обычно в такой час Гойл запирал лавку с чувством хорошо сделанного дела, но сегодня дело хорошим не было.

Выручка просела процентов на пятнадцать, а кое-где и вовсе на двадцать. Причём беда обошла стороной дорогие пилюли и редкие эликсиры, за которыми ходили солидные практики с тугими кошельками. А просел самый низ: дешёвые восстановительные пилюли, слабые эликсиры, базовые тоники для младших практиков и средства восстановления для боевых зверей.

Товар, что год за годом кормил лавку каждый день.

Гойл тяжело выдохнул. Провёл пальцем по строчкам ещё раз.

Да, ошибки не было, катастрофой пока не пахло, но просел постоянный приток медяков, на котором держалась вся повседневная торговля, и от этого под ложечкой сосало хуже, чем от любой разовой недостачи.

Он откинулся на табурете, принявшись складывать в голове разрозненные мелочи, которые весь день вертелись на краю его внимания.

С утра молодой практик долго мялся у прилавка и в конце концов спросил, с чего бы ему брать слабый эликсир за восемь серебра, если за те же деньги через дорогу, неподалёку, наливают полную миску рыбного варева с той же духовной насыщенностью. Гойл тогда отмахнулся, списав всё на бахвальство.

Следом другой покупатель обронил, что после того бульона силы вернулись к нему мягче, чем после здешнего эликсира, и ушёл, так ничего и не взяв.

Ближе к полудню заглянули двое учеников и вполголоса обсуждали, что у Винтерская в ресторане якобы прямо в еду подмешана духовная энергия.

А вечером какой-то завсегдатай арены божился, что на его глазах зверю после боя выправили каналы простым бочонком рыбного бульона, и дорогое зелье даже не понадобилось.

Каждую байку по отдельности Гойл и слушать бы не стал.

Только складывались они в одну картину, и картина эта упорно указывала на угловое здание через улицу.

Гойл подошёл к окну и отодвинул ставню. У дверей ресторана всё ещё толклись люди, хотя его лавка давно закрылась, и очередь там и не думала редеть.

Дверь во внутреннюю лабораторию скрипнула. В зал вышел хозяин.

Лампикус Трусарус кутался в халат с нашивкой алхимика третьего ранга и поглаживал козлиную бородку, словно прикидывал, на ком из работников сорвать дурное настроение. Зеленоватые пятна реагентов въелись ему в пальцы, выдавая, что вечер у него прошёл возле тигля.

— Чего застрял над книгой? — бросил он, оглядывая зал. — Запирай да ступай.

— Выручка по дешёвым позициям просела, хозяин, — доложил Гойл осторожно, как умеет докладывать только человек, тридцать лет проживший при чужом самодурстве. — На пятнадцать, кое-где на двадцать. Может, сезон или после турнира затишье. Только покупатели весь день поминают ресторан Винтерская через дорогу и делают это чересчур уж часто.

Трусарус отмахнулся, не дослушав.

— Повар, — процедил он, уместив в этом одном слове всё своё презрение. — Точнее, поварёнок, он мне не соперник. Еда есть еда, а пилюля есть пилюля, и спутать их способен разве что нищий голодранец.

Он прошёлся вдоль полок и поправил склянку, которую и трогать было незачем.

— Дешёвой похлёбкой ты приманишь бедноту, тут спору нет. Да только она и так берёт у нас по медяку. А раз продажи просели, значит, твои олухи за прилавком плохо втолковывают людям, чем проверенное средство лучше рыбьего навара.

Гойл сглотнул и всё-таки добавил то, ради чего и затеял разговор.

— Хвалят за дело, хозяин. Говорят, силы после его стряпни и впрямь возвращаются. Кое-кто из практиков с тощим кошельком уже берёт у нас меньше прежнего, потому что поесть им выходит дешевле.

Слово «дешевле» наконец заставило Трусаруса остановиться.

Гойл знал эту паузу. Хозяин уже шагнул было прочь, да застрял у полок, теребя бородку.

— Ладно, — буркнул Трусарус. — Раз эта помеха попортила мне отчёт, проверим, что там за чудо стряпают.

Наконец-то, мелькнуло у Гойла.

— Пошли завтра кого помоложе. Пусть купит у Винтерская пару блюд и того хвалёного бульона.

Гойл потянулся за пером, чтобы записать поручение.

— Узнай цену, до медяка, — продолжил хозяин, входя во вкус. — Вызнай, из чего стряпают. И проверь, не пихает ли он в варево запрещённых добавок; без них рыба каналы не выправит. Да про ту историю с ареной разнюхай, со зверем.

— Сделаю, хозяин.

— И запомни. — Трусарус от двери обернулся. — Заминка это, и длиться она будет недолго. Пройдёт пара дней — само наладится. Кому всерьёз лечиться, тот за пилюлей придёт. А супом пусть голытьба пробавляется.

Дверь лаборатории за ним хлопнула.

Гойл записал поручение и закрыл книгу.

Поддакнул. Утром пошлёт мальчишку: тот разнюхает про бульон и доложит. Вот только спокойнее от этого не становилось.

Он покосился в окно: народ всё валит к соседу, очередь и не думает редеть. В книге — одни убытки, и какой тут сезон? Не дурак же он…