Мириам поставила световой таймер халтурно, и сейчас в цоколе дома Швебелей было темно как в склепе. Аяла сказала, что оставила мне какую-то одежду, и я, пошарив на кровати, нашла теплую шерстяную пижаму. Подумала, можно ли мне пойти поискать фонарик, или фонарики в шаббат тоже нельзя зажигать.

Подумала, не включить ли свет в ванной, но не хотелось мне нарушать шаббат в этом доме. Кажется, свет намного важнее, чем тепло, потому что это первое, что Бог сотворил по Библии или как-то так.

Я ощупью нашла путь в туалет и облегчилась в темноте. Зубы почистить возможности не было. Выходя, я наступила на игрушку Эзры, и она громко пискнула. После этого кто-то засмеялся, и голос Мириам сверху спросил:

– Рэйчел, это ты?

Сверху, с лестницы, показался луч света.

– Ты что там делаешь в темноте? – спросила Мириам. – Сейчас я тебе свечу принесу.

Я услышала, как она топочет по лестнице. Потом показались две белеющие в темноте ноги. Мириам была одета в голубенькую хлопчатобумажную пижаму и держала пару чайных свечек в стеклянных баночках. Лифчика на ней не было, и груди вместе с животом ходили вверх-вниз.

– Вот, – сказала она, подавая мне свечи. – Прости, я что-то не так с таймером сделала.

– Спасибо.

– Кровать нормальная? А пижама Аялы?

– Все классно. Очень удобное.

– Ну и хорошо. Я хочу, чтобы ты тут была как дома.

Я поставила свечи на ночной столик – на самом деле это был приставной стол, придвинутый к дивану-кровати. Я села на кровать, но не стала приглашать Мириам сесть рядом. Я нервничала, мне было неловко, но очень заводило, что она так близко и рассупонена, рядом со мной в свете свечи. Она была в белье, я видела трусы через пижаму. И было видно, что они массивные, как бабушкины панталоны, и не могла не думать, как под ними пахнет ее промежность. И влажная ли она. И почувствовала себя виноватой, что об этом подумала.

– Ты уверена, что тебе тут будет не жутко? – спросила она.

– Не уверена.

– Ну, тогда я побуду тут немножко, просто на всякий случай, пока ты не заснешь?

Она села в мягкое кресло напротив дивана.

– Окей, – сказала я, но под одеяло не легла.

Представила себе, как подхожу к этому креслу, лицом к ней, как трусь об нее, как кошка. Как хватаю ее за голову и властно целую, наши зубы стучат друг о друга, и ее великолепный язык у меня во рту. Представила себе, как расстегиваю пижамную куртку и вижу эти потрясающие груди, и присасываюсь к каждой из них.

– А отчего бы тебе не лечь? – спросила она.

– Окей.

Я приподняла простыню и одеяло и заползла под них. Мириам не встала, не попыталась подоткнуть мне одеяло, но я все равно чувствовала, как она меня издали укладывает в постель. Я смотрела, как тихо поднимается и опускается ее грудь при вдохе и выдохе, и светло-синие глаза при свечах блестят как стекло.

И я слышала ее дыхание, будто она пыталась меня убаюкать этим ритмом.

– Тебе удобно? – спросила она.

– Ммм.

– Ну и хорошо.

– Расскажи мне сказку, – попросила я.

– Правда? – Она засмеялась.

Я чуть испугалась, не перестаралась ли. Но мне так было хорошо и если не получается до нее дотронуться, то пусть хоть комната будет полна ее слов.

– Да.

– Окей. Тебе про животных или про растения?

– Про животных.

Чего мне на самом деле хотелось – это запустить себе руку под резинку пояса и там оставить, помочь себе успокоиться, уплыть. Но я боялась, что она увидит выпуклость под одеялом и ее это обеспокоит. И еще я не очень себе доверяла в том, что просто положу руку сверху и не начну тереть. Я была уже мокрая, и мне бы очень хотелось сейчас тихо потереть клитор, легко и быстро. Но я сложила руки, охватив себя за плечи, как Дракула в гробу, только в приятном и мягком. И это тоже было приятно, тепло объятия.

И пососала никотиновую жвачку.

– Жила-была женщина в одной деревне, – начала Мириам. – Примерно наших лет. А деревня была в Лос-Анджелесе, но не в Оранжевом округе или в Долине. В этой деревне росли только пальмы и никаких других деревьев. Одна такая была во всей Южной Калифорнии, никаких деревьев или кустарников, кроме пальм. – Она остановилась: – Извини, к растениям свернула. Сейчас, секунду, и вернемся к животным.

– Ничего страшного, – ответила я.

– Эта женщина думала привезти в деревню какие-то другие виды деревьев, в частности, как вот эти называются? Да, сосны. Но никто из жителей деревни на это не был согласен. И не понимал, зачем ей тащить сюда какие-то еще, когда пальмы так красивы. На самом деле бывало, что тот или иной вид начинал тут расти, и люди его выпалывали. Женщина напоминала людям, что есть и иные виды деревьев, в том числе вечнозеленых, которые для Лос-Анджелеса родные, а вот пальмы сюда были завезены. Но им это было без разницы.

Слышно было, как она сглатывает слюну.

– А еще эта женщина сама не могла понять, зачем ей так нужны другие виды деревьев. Единственное, что она могла сказать, – так это то, что когда она смотрит на пальму, у нее такое чувство, будто пальма над ней смеется. А вот когда глядит на сосну, та вроде бы на ее стороне. Ой…

– Что такое?

– Кажется, получается про растения. Прости. В общем, однажды вечером женщина пошла навестить свою тетушку. Эта тетушка – единственная, кто не затыкала ей рот, когда она говорила, что хочет съездить в другой город, привезти сосновый саженец и посадить его в деревне, – что, между прочим, было запрещено местными законами. Тетя не понимала ее увлечения хвойными, но понимала, каково это – что-нибудь хотеть, потому что, когда она была моложе, хотела выйти замуж за одного человека, а родители ее заставили выйти за другого. Так что тетя ей пыталась сочувствовать. И в то же время не хотела, чтобы эта женщина попала в тюрьму за привоз дерева иной породы.

– В тюрьму?

– Это было серьезное дело.

– Ладно, рассказывай дальше.

– Тетю, кстати, звали Пуа.

– Пуа?

– Да, Пуа Файнштейн.

– А женщину, которая любила сосны? – спросила я со смехом.

– Не знаю, – ответила Мириам. – Эстер подойдет?

– Окей. И еще вопрос: почему Эстер не уехала? Куда-нибудь, где дозволены сосны, и ей было бы спокойнее жить?

– Не хотела уезжать. Для женщины переехать тяжело – отделиться от семьи, всякое такое.

– Да, понимаю. Но я в смысле, насколько сильно нужны были ей сосны? Может, чем рисковать попасть в тюрьму, можно было просто куда-то переехать, в другой город и там быть среди них?

– Ну, понимаешь, может, она бы не могла быть счастлива в другом городе?

– Понимаю.

– В общем, тетя Пуа решила, что ей придется найти способ тормознуть Эстер с ее планом. И она сказала Эстер, чтобы та ждала знака и только потом выкапывала дерево и привозила его сюда. Тетя Пуа наказала ей каждую ночь, ложась спать, ждать, не придет ли к ней во сне бык. Ну вот, видишь, до животных добрались!

– Окей.

– Тетя Пуа велела Эстер, что если увидит во сне быка и бык отнесется к ней ласково и по-доброму, то, наверное, можно будет безопасно украсть саженец и привезти его в деревню. Но если бык во сне будет жестоким и злым или попытается как-то на нее напасть, то это будет плохое предзнаменование. Если так, то ей никаких не следует предпринимать попыток привозить в деревню сосенку, иначе почти наверняка ее жестоко накажут.

– Вот черт!

– Тетя Пуа считала, что поступила очень разумно. В конце концов, все знают, что быки никогда не бывают добродушными и всегда нападают. Вот она и решила, что сон никогда такой не придет. Каковы вообще шансы, что Эстер приснится бык?

– Пожалуй, очень хилые.

– Ага. Не больше процентов пятнадцати.

– Больше даже похоже на десять.

– Верно. И знаешь что? Тетя Пуа рассчитала правильно. Эстер не только не снился ласковый бык, ей вообще никакие быки не снились. Каждую ночь она ждала, что во сне придет бык, а он не приходил. И вот в этом ожидании интерес Эстер переместился с сосен на быков – и она освободилась! Ее перестала преследовать необходимость завести себе сосну. Ладно, так что ты думаешь?

– В смысле?

– Об этой истории.

– Погоди, так это все?

– Да.

– Так и кончается? Эстер так и не получит свое дерево?

– Это так.

– Так что же это за рассказ такой? В смысле, насколько была у Эстер сильна страсть к соснам, если она в конце концов о них забыла?

– Вполне сильна, – говорит Мириам. – В смысле, она их действительно любила.

– Значит, не настолько сильно любила.

– Настолько. Но, понимаешь, не хотела ломать себе жизнь ради хвои.

– Угу, – сказала я. – Ну, окей.

– Ты, кажется, расстроилась.

– Да нет. Просто я, ну, не знаю, как-то ждала, что в конце в городе посадят сосну, и всем это понравится, и весь город ее будет любить. Или хотя бы тетя Пуа увидит, как это красиво.

– Никогда город ее не полюбит. И тетя Пуа тоже.

– Ну, вот. Значит, Эстер надо было уехать и не возвращаться.

– Я же тебе говорила, она бы ни за что этого не сделала.

– Ну вот и получается печальная сказка.

– Не такая печальная, как если бы ее посадили в тюрьму. Или если бы она никогда больше не увидела своих родных.

– Да, наверное, не такая.

– Вполне хороший конец. У Эстер есть ее родные, и она не попала под суд. Да! И поскольку она больше не влюблена в сосны, так она вроде бы и не страдает. Это осталось позади, теперь у нее быки. Может стать быкологом, если хочет. Против быков в деревне никто не возражает.

– Ну и отлично, – сказала я.

И была зла. Меня раздосадовало: неужто Мириам не могла рассказать сказку с хорошим концом? Или сама сказка меня из колеи выбила?

– Ладно, я пошла наверх, – сказала она.

– Окей.

– Доброй тебе ночи.

– И тебе, – буркнула я.

Когда она поднялась наверх, я перевернулась на бок и сунула руку в штаны. Еще была мокрая. Там застряла какая-то злость, может быть, желание, и деваться ему было некуда. Я стала быстро тереть клитор и вход вульвы, не представляя себе никаких образов, только злость и телесное ощущение внизу. А потом я стала представлять себе Мириам, не спереди, а сзади, совсем голую, на постели, с мокрыми волосами. Нет, я не стану позволять себе о ней фантазировать. И я представила себе другую женщину, совсем незнакомую, у которой тело такое, как у Мириам, но волосы очень темные. Да, я сейчас сотворю женщину прямо в подвале дома Швебелей. Эстер! Я буду трахать Эстер.

И я перевернулась на живот, зажав между ног одну подушку. Я для этой гадской подушки была рабби Иехуда-Лива бен Бецалель. Я была Адамом, а подушка моим ребром, в общем, все равно. Из подушки я творила женщину-сновидение.

Я представила себе, какова на вид ее задница, большая, круглая, как две горбатые луны. Я представляла, как трусь промежностью об эти ягодицы, как скачу на них и еду верхом. Представила себе, как кусаю эту жирную спину и засасываю жировые складки, пока трахаю ягодицы. Я заметила, что Эстер моих фантазий не говорит ни слова (вполне подходило, раз она так пассивна была насчет сосны). Хотела я, чтобы Эстер заговорила? Нет, мне это нравилось – ее молчание, ее пассивность; она давала мне двигаться как хочу и так же поступать с ее телом. Никак не реагировала, я могла делать все, что хочу. Наверное, потому, что я не видела ее лица и голоса ее не слышала. Ну и еще – что тетя Пуа умерла.