Они сидели в тепле главного зала. Нова, устроившись в глубоком кресле у огня, погрузилась в книгу. Она читала. Это умение, как и способность ходить и говорить, было в ней изначально, как данность, как заводская настройка, о происхождении которой никто не задумывался. Она водила пальцем по строчкам, и ее губы беззвучно шевелились, повторяя сухие, но полные порядка и смысла фразы из «Этики домов Нурманн и Клауч». Мир для нее обретал структуру, правила и законы.

Сайлас сидел напротив, за столом, и занимался починкой кожаной сбруи, оставленной каким-то путником много лет назад. Он работал молча, наслаждаясь непривычной наполненной тишиной. Тишиной созидания – Нова возводила в голове замки из слов, а он восстанавливал старую вещь.

Именно в этот момент Сайлас услышал треск, нарушивший пелену уюта. Поисковичок соскочил с полки.

Сайлас поднялся и приблизился. Прибор зашкалил: стрелка трепетала за отметкой «на пороге», корпус сотрясало, а звуковой сигнал, вероятно, не был рассчитан на такой режим работы. Сайлас нахмурился. Подобное он видел впервые.

– Нова, – позвал он.

Она неохотно оторвалась от книги, ее мысли были еще полны строгих законов дома Нурманн.

– Гость, – коротко сказал Сайлас. – Ты помнишь, что делать?

Она кивнула. Встреча с энтом, хоть и была прервана, не прошла даром. А сегодняшний урок терпения придал уверенности. Нова аккуратно опустила книгу на кресло, заложив засушенным листком, найденным между страниц, и подошла к стойке.

– Поговори с ним, – повторил Сайлас, поднимаясь. – Узнай, кто он и чего хочет. А я… – он снова позволил себе тень загадочной улыбки, – …подготовлюсь к своему выходу.

Он скользнул в полумрак кухни как раз в тот момент, когда в «Нигде» грубо, без стука, ворвались.

Дверь распахнулась и ударилась о стену, в зал хлынул поток ледяного воздуха, который заставил пламя в очаге метнуться и зашипеть. На пороге стоял человек. Он не стал стряхивать снег или медлить. Он вошел как хозяин, и тяжелая дверь захлопнулась за ним сама, словно испугавшись.

Гость начал сбрасывать с себя одежду – скидывать на пол мокрые, грязные комья тряпья и меха. Наконец он предстал перед Новой. Его лицо казалось высеченным из камня. Близко посаженные глаза напоминали мутные, замерзшие лужицы, в которых не отражался свет. Тонкие бескровные губы были презрительно сжаты, а на щеке темнел старый уродливый шрам. От гостя пахло немытым телом и чем-то металлическим и кислым. Он оценивающе осмотрел зал, задержав взгляд на дорогих на вид бутылях на полках, и уставился на Нову.

– Хозяин где? – его голос был скрипучим.

Нова, верная инструкциям, постаралась улыбнуться.

– Здравствуйте. Я – Нова, я ему помогаю, – сказала она так ровно, как только могла. – А вы… как ваши дела? Что привело вас в наше «Нигде»?

Человек презрительно хмыкнул.

– Дела? Дела мои тебя не касаются, девчонка. А привел меня сюда голод и желание отдохнуть в тишине. Налей мне чего-нибудь крепкого. И принеси поесть. Мяса. Много мяса. Жирного.

Он подошел прямо к стойке и тяжело оперся на нее, нависая над Новой. Его маленькие глазки изучали ее с сальным любопытством.

Нова почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с морозом. Это было незнакомое и очень неприятное чувство. Она посмотрела в сторону кухни, ожидая появления Сайласа.

А Сайлас слушал. Каждое слово, каждый звук, исходящий от этого гостя, подтверждал худшие опасения. Это был не просто заблудший путник, а проблема. И эффектный выход здесь был не нужен.

Сайлас появился из тени без шума, без парадности. Просто шагнул вперед, и его огромная фигура возникла рядом с Новой.

– Я хозяин, – сказал он. И в его голосе не было гостеприимства. Только сталь.

Человек медленно повернулся к Сайласу, окинул взглядом могучую фигуру и не выразил ни уважения, ни страха. В его прищуре читалась злоба хищника, оценивающего размеры противника.

– Наконец-то, – процедил гость, не меняя позы. – А я уж думал, тут одни девчонки хозяйничают. Сказал ей, повторяю тебе. Жрать. И выпить.

Сайлас не двинулся с места. Его руки все так же лежали на стойке, но мышцы заметно напряглись.

– Что именно ты хочешь выпить? И что будешь есть? – его тон был ровным, деловым, но в нем чувствовалась ледяная нотка.

– Кофе, – бросил незнакомец. – Крепкого, как смола. Горького, как моя жизнь. Без сахара. И без твоих фокусов, – он презрительно мотнул головой в сторону полок с эссенциями. – Просто кофе.

– Хорошо. А на ужин?

Человек на мгновение задумался, его тонкие губы скривились. Затем в мутных глазах вспыхнул недобрый огонек.

– Мяса. Жирного, сочного. Чтобы сок по подбородку тек. А вот в него… – он сделал паузу, – …в него добавь мне вкуса. Поцелуя любимой женщины.

Сайлас напрягся. Этот заказ был кощунством. Просить о чем-то светлом и интимном с такой грязной, похотливой ухмылкой. Это было похоже на желание втоптать в грязь что-то прекрасное. Но правила есть правила.

– Это дорогая специя, – холодно произнес Сайлас. – Чем будешь платить?

И тут незнакомец расплылся в мерзкой, кривой улыбке. Она обнажила неровные желтоватые зубы и сделала шрам на щеке еще более уродливым. Он наклонился ближе, через стойку, и его голос упал до заговорщицкого, пропитанного ядом шепота.

– О, у меня есть для тебя нечто особенное. Свежачок. Я заплачу тебе… – он снова выдержал паузу, наслаждаясь эффектом, – …ощущением предательства. Которое я совершил… только что. Он откинул голову, и его улыбка стала еще шире. Он смотрел на Сайласа с вызовом, с торжеством человека, который только что бросил на стол крапленую карту и знает, что противнику придется ее принять.

Сайлас почувствовал, как внутри все похолодело. Предательство, совершенное только что. Это означало, что где-то там, позади, в снежной пустыне, остался тот, кого этот человек предал. Бросил умирать. Обокрал. Подставил. И пришел сюда не просто поесть. Он пришел сюда, чтобы избавиться от единственной эмоции, которая могла бы его мучить – от укоров совести. Он хотел продать свою гниль, чтобы с чистой душой насладиться вкусом чужой любви.

Сайлас посмотрел на Нову, которая стояла рядом, бледная, и впитывала весь этот яд. Он понял, что не может отказаться. Таковы были правила его дома, его проклятие и его служба. Он должен был принять любую плату.

– Договорились, – произнес он, и слово это было похоже на скрежет металла по стеклу.

Сайлас кивнул. Один раз. Коротко и резко. Затем повернулся к Нове.

– Иди к себе. Читай, – его голос был тихим, но в нем звучал приказ. Нова, хоть и была напугана, хотела остаться, помочь, но одного взгляда на стальное лицо Сайласа хватило, чтобы она поняла – сейчас ей здесь не место. Она молча кивнула и, обойдя незнакомца по широкой дуге, скрылась в коридоре.

Оставшись с гостем один на один, Сайлас приступил к работе. В его движениях не было ни грамма того священнодействия, с которым он готовил для Мальки или Новы. Это была работа. Грязная, неприятная, но работа.

Сначала кофе. Он взял горсть самых темных, почти обугленных зерен, которые держал для подобных заказов. Засыпал их в ручную мельницу и начал молоть. Звук был скрежещущим, словно он перемалывал гравий. Он смолол кофе почти в пыль. Затем насыпал щедрую порцию порошка в кружку и просто залил ее крутым кипятком, создав густую, черную, как деготь, жидкость. Без пенки, без аромата, кроме запаха жженой горечи. Кофе, как и просил гость, – честный, крепкий и лишенный всякой радости. Он со стуком поставил кружку на стойку перед незнакомцем. Тот отхлебнул, не поморщившись, и одобрительно хмыкнул.

Затем Сайлас взялся за мясо. Он достал из ледника большой кусок свиной грудинки с толстым слоем сала. Не маринуя и не приправляя, натер солью и крупно молотым черным перцем.

На тяжелую чугунную сковороду плеснул масла. Много масла. Дождался, пока оно раскалится и над ним пойдет сизый дымок. И в этот шипящий, брызжущий ад он бросил кусок мяса.

Раздался оглушительный рев. Кухня мгновенно наполнилась чадом и запахом жареной плоти. Сайлас и не думал притушить огонь. Он хотел именно этого – яростной, агрессивной готовки. Он обжаривал мясо с каждой стороны, держа его щипцами, пока на нем не образовывалась толстая почти черная хрустящая корка. Он запечатывал внутри весь сок, всю жирность, всю первобытную суть этого куска.

Пока мясо доходило, он достал из печи несколько крупных картофелин, запеченных в мундире. Кожура их была сморщенной, а мякоть – рассыпчатой и ароматной. Он разломил их руками, – из сердцевин повалил пар, – щедро посыпал крупной солью и мелко нарубленным свежим укропом.

Наконец мясо было готово. Сайлас выложил его на большую доску, а когда он проткнул ножом, то изнутри хлынул прозрачный, обжигающий сок. Рядом Сайлас положил разломанный картофель. Гарнир был готов.

Теперь – последнее. Самое неприятное. Он подошел к полкам и снял фиал, который доставал реже всего. Это было одно из самых светлых воспоминаний, что у него были. «Первый поцелуй. Подарен юной влюбленной парой за право погреться у огня». Внутри фиала трепетал крошечный розовый, как лепесток сакуры, огонек.

Сайлас с отвращением открыл фиал. И поступил так, как требовала сама суть этого заказа. Он вылил светящуюся каплю себе на ладонь и, пока незнакомец наблюдал за ним с хищной ухмылкой, втер эссенцию прямо в хрустящую, обугленную корочку мяса. Сайлас чувствовал, как трепетное воспоминание о невинной любви пачкается о жир, копоть и его собственное отвращение. Но он сделал это.

Сайлас поставил доску с едой на стойку.

– Твой ужин, – сказал он бесстрастно.

Еда была готова. Кощунство совершено.

Контраст был разительным. На грубой поверхности дерева лежало блюдо, в котором смешались невинность и надругательство. Обугленный, но сочный кусок мяса, источающий одновременно запах жареной плоти и тончайший, едва уловимый аромат нежности. Рядом – простой, пахнущий землей и укропом печеный картофель.

Незнакомец не стал ждать. Он впился в еду с жадностью дикого зверя, не воспользовавшись ножом и вилкой, которые Сайлас демонстративно положил рядом.

Ужин был противоположностью всему, что ценил Сайлас в своем ремесле. Незнакомец не ел, а пожирал. Он рвал мясо зубами, и оно с хрустом поддавалось. Брызги горячего жира и сока летели во все стороны, попадая на его одежду, на стойку, на его небритое лицо. Он чавкал, причмокивал, рычал от удовольствия, как собака над костью. Когда он впивался в ту часть, куда была втерта эссенция поцелуя, его глаза на мгновение закатывались в похотливом экстазе. Он не переживал трепет первой любви. Он потреблял его, как наркотик, как дешевый афродизиак, пачкая возвышенное чувство своей грязной сутью.

Картошку он просто давил в кулаке и запихивал в рот вместе с кожурой и укропом. Жевал быстро, словно боялся, что кто-то отнимет добычу. Весь зал наполнился чавканьем, хрустом, сопением. Это был акт осквернения.

Сайлас стоял напротив, за стойкой, и молча наблюдал. Он не отводил взгляда. Как врач, изучающий уродливую рану, которую нужно лечить. На его лице не дрогнул ни один мускул, но внутри все сжималось от брезгливости и гнева. Он видел, как его искусство превращается в корм для свиньи.

Все было кончено. На доске осталась лишь обглоданная кость и несколько жирных пятен. Незнакомец откинул голову, вытер жирные губы тыльной стороной ладони и утробно рыгнул.

Он не сказал «спасибо». Он не выказал ни капли благодарности. Лишь посмотрел на Сайласа мутными глазами, сыто сощурившись.

– Ну что, хозяин, – процедил он, выковыривая пальцем застрявшее в зубах волокно мяса. – Я сыт. Теперь положена плата. Забирай. Пока свеженькое.

Он развалился на стуле и похлопал себя по виску. Жест был издевательским, пародирующим священный ритуал Хранителя. Гость не предлагал дар, а приказывал забрать мусор.

– Давай. Не тяни. У меня дел по горло, – добавил он, и в его голосе звучало пренебрежение ко всему, что Сайласу было дорого в этом доме.

Сайлас медленно, очень медленно обошел стойку. Ноги налились свинцовой тяжестью. Он приблизился к ухмыляющемуся незнакомцу. В руке у Сайласа была та же перламутровая игла, но сейчас она казалась не инструментом хирурга, а оружием.

Сайлас не стал просить гостя закрыть глаза или о чем-то подумать. Он и так знал, что это воспоминание – самое свежее, самое яркое – лежит на поверхности грязного сознания. Он поднес кончик иглы к виску гостя.

И погрузился.

Это было не похоже на плавание в теплом озере памяти Мальки. Это было падение в выгребную яму. Сайласа тут же окутала волна липкого, злорадного торжества, смешанного с животным страхом быть пойманным. Воспоминание вздымалось уродливой, пульсирующей опухолью.

Сайлас узрел – не глазами, а всеми фибрами души – то, что произошло. Снежная пустыня. Две фигуры, бредущие след в след. Этот человек и его спутник, что доверчиво шел впереди, прокладывая тропу. Затем – короткий, резкий удар в спину чем-то тяжелым. Глухой вскрик, удивление и боль в глазах обернувшегося товарища. Еще удары – по ногам. Предатель, стоящий над ним, вырывающий из его рук карту и мешок с припасами. Он не стал добивать. Он просто оставил его там, в снегу, со сломанной ногой и без шансов на выживание. Уходя, он обернулся и рассмеялся, видя беспомощные попытки раненого подняться.

Но Сайласа поразила не сама сцена предательства. Его поразила эмоция, которой она была пропитана. Омерзительная радость. Радость от чужой боли. Предатель упивался собственной подлостью. Это было настолько мерзко, настолько бесчеловечно, что Сайласа на мгновение затошнило. Глаза защипало, и ему стоило неимоверных усилий не дать слезе унижения и отвращения скатиться по щеке. Он выдержал.

Он подцепил эту грязную, пульсирующую кляксу кончиком иглы и с силой вырвал из сознания незнакомца. Тот лишь дернулся и хмыкнул, словно его избавили от досаждавшей занозы.

Сайлас отступил. На кончике иглы висела капля вязкой, похожей на мазут жижи, от которой исходил едва уловимый запах гниения. Сайлас быстро, брезгливо стряхнул ее в толстостенную черную стеклянную баночку, которую всегда держал наготове для таких случаев, и плотно запечатал тяжелой свинцовой пробкой. Затем сунул «Предательство» в глубокий карман под фартуком, чтобы отнести на склад позже, когда Нова не будет видеть.

– Все, – сказал Сайлас, и его голос был пуст.

Человек поднялся, потянулся, хрустнув суставами, и, не оглядываясь, направился к выходу. Он уходил дальше, в Безграничье, налегке – без совести, без припасов, но с картой и чужой надеждой.

Когда дверь за ним захлопнулась, Сайлас несколько секунд стоял неподвижно, переводя дыхание, пытаясь избавиться от мерзкого послевкусия во рту и в душе. Затем он направился к комнате Новы.

– Нова, – позвал он. – Нужно помочь мне прибраться.

Когда Нова вышла, она увидела погром. Стойка была заляпана жиром. На полу валялись обглоданная кость и грязные комья тряпья, оставленные незнакомцем. В воздухе все еще висел его неприятный запах.

Сайлас был рад, что простая физическая работа поможет им обоим – и ему, и Нове – очистить не только дом, но и атмосферу, отравленную присутствием зла.

Когда Нова, вооружившись тряпкой и щеткой, принялась за уборку, Сайлас, убедившись, что она поглощена работой, тихо выскользнул из зала. В одной руке он сжимал тяжелую, холодную баночку, которая, казалось, вытягивала тепло из его ладони. В другой – почерневший от времени ключик, прихваченный с барной стойки.

Сайлас прошел на склад воспоминаний. Но не остановился у полок со светлыми и нейтральными эссенциями, а направился в самый дальний, самый темный угол помещения, туда, где даже пыль, казалось, была чернее. Здесь в стену была вмонтирована обитая железом дверца, будто бы от сейфа. На ней висел ржавый амбарный замок.

Хранилище ядов. Место, куда Сайлас ссылал самые мрачные, самые разрушительные воспоминания, которые ему доводилось принимать. Здесь томились концентрированная ненависть, безумие, жестокость – все то, что было опасно оставлять на открытой полке. Когда черный ключик вошел в замок, тот с противным скрежетом поддался. Дверца открылась, и изнутри пахнуло холодом и чем-то похожим на запах застоявшейся воды в подземелье.

Внутри, на единственной каменной полке, стояло всего несколько сосудов. Они были сделаны из черного стекла, глины и обсидиана и наглухо запечатаны. Стараясь не задерживаться здесь, Сайлас поставил баночку с предательством в угол, подальше от остальных. Закрыл железную дверцу, и щелчок замка прозвучал в тишине склада как выстрел.

Когда Сайлас вернулся в зал, Нова уже почти закончила. Пол блестел, кость исчезла в очаге, а тряпье было собрано в кучу у двери – легко выбросить позже. Сайлас подошел к стойке и положил черный ключик в специальную пиалу из темной керамики, которая всегда стояла здесь. Это было место для ключей, которыми он пользовался редко.

Он сделал все это, думая, что Нова занята и не видит.

Но он ошибся.

Нова не следила специально, но ее обостренное любопытство и привычка наблюдать за Сайласом сделали свое дело. Краем глаза она заметила, как он ушел на склад, держа что-то в руке. Уловила, что он направился в дальний угол склада. Слышала отчетливый скрежет замка. И сейчас подсмотрела, как Сайлас положил незнакомый черный ключик в пиалу на стойке.

Она ничего не сказала. Не подала виду, что застала что-то необычное, и просто продолжила работу. Но в ее голове, в ее строящейся картине мира, появилась еще одна деталь. Тайна. Нова поняла, что в этом доме, помимо полок со светом, есть еще и запертая на замок комната с тьмой. И ключ от этой комнаты лежит совсем рядом. На виду.