Мрак, в который провалилась Нова, окружил, убаюкал и превратился в убежище.

…Пахнуло пылью и старым деревом. Она, маленькая, притаилась под кроватью. Колени были плотно прижаты к груди, руки обхватывали ноги. Тонкое старенькое платьице не спасало от холода, идущего от половиц, в колено впилась заноза. Нова старалась не дышать. Старалась не кашлять. Но сухой надсадный кашель вырывался против воли, выдавая ее.

Снаружи, в соседней комнате, бушевала буря. Не снежная. Человеческая.

– …опять! – голос матери был невнятным. В нем бурлил алкоголь и злая усталость. – Сначала сбегает, пропадает где-то днями, а теперь всю ночь хрипит, спать не дает! Это все твоя порода, твоя гнилая кровь!

– Заткнись, дура, – отвечал отец. Он почти рычал, и этот низкий, вибрирующий звук отдавался в теле дрожью. – Сама за ней не следишь, с хахалями шляешься. Вот и результат.

Запах кислого пойла просачивался под дверь, смешиваясь с запахом пыли. В щели мелькали тени – большие, неуклюжие. Она снова закашлялась. Тихо, давясь, зажимая рот ладошкой. Но они услышали.

– Атта! – взвизгнула мать. – Ну-ка, иди сюда. Только и умеешь, что заразу плодить.

Резкий, хлесткий звук. Шлепок. Глухой стук – кто-то пошатнулся, ударился о стену. И тишина на один удар сердца. А потом – грохот. Звон разбитого стекла. Мать закричала, но уже не со злостью, а с болью и страхом. Отец выругался, грязно, страшно. Началась драка. Звуки ударов, сопение, возня, падение чего-то тяжелого. Для маленькой Атты, забившейся под кровать, это была симфония ужаса. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна.

Потом – хлопок входной двери. Такой сильный, что со стены посыпалась штукатурка. Тень отца исчезла. Он ушел.

Наступила тишина. Страшная, звенящая тишина, в которой были слышны только всхлипы матери. Атта позволила себе вздохнуть свободнее. Может, все кончилось?

Но шаги раздались снова. Тяжелые, неровные. И они направлялись прямо к ее комнате. Дверная ручка задергалась. Раз. Два.

– А ты… паршивка… – прошипел голос матери. Теперь в нем не было злости на отца. Вся ее боль, вся ненависть к этой жизни сфокусировалась на одной цели. На дочери. – Из-за тебя… Выходи!

В дверь ударили. Сначала кулаком. Потом, кажется, ногой. Дерево затрещало. Атта вжалась в стену, ее зубы стучали. Она знала, что сейчас будет.

И тут снова хлопнула входная дверь. Отец вернулся.

Он не сказал ни слова. Раздался звук быстро приближающихся тяжелых шагов. Короткий вскрик матери. А затем – глухие, ритмичные, страшные в своей методичности удары. Это была уже не драка. Это было избиение. Мать не кричала, она выла, как раненый зверь.

– Не тронь… ее… – прорычал отец между ударами. – Стерва… я тебя убью… но ее не тронь…

Он «защищал» ее. Защищал ее тем же способом, которым калечил их жизнь каждый день. Он бил мать из-за нее, маленькой паршивки, которая посмела сбежать, а потом вернуться.

Удары стихли, сменились жалкими всхлипами. Отец постоял еще немного, тяжело дыша, а потом его тень скрылась. На этот раз он ушел, наверное, насовсем.

Атта лежала под кроватью, не в силах пошевелиться. Она не чувствовала ни холода, ни боли в легких. Она не чувствовала ничего. Она была пуста. И в этой пустоте родилось решение. Простое, детское, окончательное. Лучше не быть. Лучше не чувствовать. Лучше – исчезнуть.

Именно в этот момент ее сознание, ее память, ее личность начали сворачиваться, как выжженный на огне пергамент, превращаясь в пепел…

…Нова открыла глаза. В комнате было тихо, лишь потрескивала керосиновая лампа. Рядом, на стуле, дремал Сайлас, ссутулившись и уронив голову на грудь. Лицо во сне казалось уставшим и беззащитным.

Нова не чувствовала себя слабой или больной. Она чувствовала себя… целой. Но эта целостность была ужасной. Вид из-под кровати стоял у нее перед глазами так же ясно, как и комната, в которой она очнулась. Это не было похоже на прошлые опыты.

Воспоминание проросло изнутри. Оно было ее.

– Сайлас, – прошептала она.

Он тут же вскинул голову, его глаза были затуманены сном и тревогой.

– Нова! Ты очнулась! Как ты?

Он подскочил, потрогал ее лоб, заглянул в глаза.

– Я в порядке, – сказала она спокойно и села на кровати. – Сайлас… я видела. Я помню.

– Что ты помнишь? Равнодушие? Собаку? – спросил он с тревогой.

Нова покачала головой.

– Нет. Не то. Другое. Про девочку. Про Атту. Про ее родителей. Про… кровать, – последнее слово она произнесла с содроганием.

Она пересказала все. Без слез, без эмоций, как зритель, описывающий увиденный фильм. Она говорила о кашле, о драке, о страхе, о решении исчезнуть.

Сайлас слушал, и его лицо становилось все мрачнее. Он сидел рядом на кровати, сжав огромные кулаки.

– Но… – закончила Нова, посмотрев ему прямо в глаза, – …это было не от еды. Я уверена. В пироге было что-то холодное и пустое. А переживание… было горячим. И оно было моим. Оно было во мне всегда, просто я не знала.

Сайлас молчал, обдумывая ее слова. Он прокручивал в голове последние события. Потеря сознания. Глубокое забытье, из которого он не мог ее вытащить. И это новое, невероятно яркое и детальное воспоминание, которое никак не было связано с тем, что он ей дал.

И он понял. Он совершил колоссальную ошибку, думая, что равнодушие – это просто сильная, но безопасная эмоция. Но он не учел одного. Для абсолютно пустого сосуда, для души, которая только-только учится чувствовать, такой мощный яд мог стать не уроком, а ключом. Ключом, который повернулся в заржавевшем замке заблокированной памяти Новы. Чужое равнодушие вошло в резонанс с ее собственным решением «исчезнуть» и пробило брешь в стене, которую воздвиг ее разум.

Он выслушал названую дочь до конца. И когда она замолчала, был абсолютно уверен.

– Это не из-за еды, – согласился он глухо. – Вернее, еда была лишь спусковым крючком.

Сайлас посмотрел на нее, на эту девушку, которую назвал Новой, «новой», и решился озвучить правду.

– Ты не могла материализоваться у «Полярного Нигде» из ниоткуда, – вздохнул он. – Тебя не создали из снега. Ты где-то родилась. Где-то росла. И что-то страшное с тобой происходило. Что-то, что заставило твой разум стереть память, чтобы выжить. И вот теперь… ты начинаешь вспоминать.

Истина, которую они так долго искали, оказалась гораздо страшнее и ближе, чем представлялось. Их хрупкий мир был снова разрушен.

Пока Сайлас и Нова сидели в тишине ее комнаты, ошеломленные, поисковичок в главном зале снова бился в агонии. Его стрелка металась по шкале, а тревожный писк стал почти непрерывным. Но его никто не слышал.

Дверь в «Полярное Нигде» не просто открылась – взорвалась внутрь. Раздался оглушительный треск дерева, и створка, сорванная с петель, с грохотом вылетела в зал. В проеме, окутанные вихрем снега и ярости, стояли двое мужчин.

Их злость пылала. Один был высоким и тощим, с лицом, похожим на череп, обтянутый обмороженной кожей. Второй – приземистым и мускулистым, с густой, спутанной бородой, на которой намерзли сосульки. Нога высокого была неуклюже обмотана тряпьем – самодельная шина.

Они ввалились внутрь, приземистый нехотя вернул сломанную дверь в проем и подпер столом, чтобы их не замело.

– Я говорил тебе, он пошел сюда! – прохрипел высокий, опираясь на плечо товарища. – Эта тварь, этот шакал… он не сунулся бы в Безграничье один!

– Заткнись, Рен, – прорычал бородач. – Сначала – еда. Потом – месть. Если мы найдем его здесь, я ему глотку собственными руками вырву. Но сначала – еда. Я умираю с голоду.

Сайлас оставил Нову в комнате, приказав сидеть тихо и не выходить, что бы ни случилось. Сам же притаился у кухонного проема, слушая. И когда он разобрал эти слова, сердце пропустило удар. Он все понял. Хромой – тот, кого предал мерзкий человек несколько недель назад. Раненый выжил. Видимо, подоспела помощь. И теперь он пришел сюда с жаждой мести.

Сайлас на мгновение прикрыл глаза. Судьба, казалось, решила вновь подкинуть ему трудную задачу. Он понимал, что эти двое – бомба с часовым механизмом. Но он был Хранителем. И его долг – накормить голодных, кем бы они ни были.

Он сделал глубокий вдох и нацепил самую профессиональную, самую добродушную маску. И вышел из тени.

– Добрый вечер, господа, – сказал он так спокойно и приветливо, как будто не заметил выбитой двери. – Вижу, дорога была нелегкой. Прошу к столу. Ужин будет готов вмиг.

На его лице была широкая, гостеприимная улыбка. Но в глубине глаз мерцал холодный, как полярная ночь, лед. Сайлас улыбался, скрывая безмерное отвращение ко всей этой грязной истории, в которую его впутали.

– Еда? – прохрипел высокий, Рен. – Нам нужна не только еда. Нам нужен он. Крыса по имени Ганс. Он был здесь?

– За последние недели у меня было много гостей, – уклончиво ответил Сайлас, протирая стойку. – Я не запоминаю имен.

– Не ври нам, хозяин! – рыкнул бородач, подходя ближе. Его рука легла на рукоять тяжелого ножа на поясе. – У него уродливый шрам на щеке. Он не мог не зайти сюда. Это единственный дом на сотни лиг.

Сайлас поднял на него тяжелый взгляд.

– Я кормлю тех, кто голоден. Я не веду учет и не задаю вопросов. Что будете заказывать?

Его ледяное спокойствие, казалось, сбило их с толку. Они переглянулись. Голод был сильнее жажды мести. Хотя бы на время.

– Мяса, – бросил бородач. – И водки. Много водки.

– И мне, – добавил Рен, тяжело опускаясь на стул.

Именно в этот момент в комнате Новы заскрипели половицы. Она, услышав громкие голоса, скорее всего, подошла к двери.

Звук был тихим, почти незаметным. Но слух этих двоих, привыкших выживать, был острым, как у волков. Бородач замер с рукой на ноже.

– Что это было? – прошипел он, его глаза сузились.

– Там кто-то есть, – сказал Рен, пытаясь приподняться.

– Это моя дочь, – ровно ответил Сайлас. Напряжение в комнате стало таким плотным, что его можно было резать ножом.

– Дочь? – усмехнулся бородач, не веря ни единому слову. – А может, это наш дружок Ганс прячется там, как трусливый шакал? Покажи ее. Пусть придет сюда.

– Она не придет, – отрезал Сайлас. – Ей нездоровится.

– Ах, нездоровится ей! – передразнил Рен. – Тогда мы сами посмотрим. Проверим, как она себя чувствует.

Он сделал шаг в сторону коридора, но Сайлас двинулся ему наперерез. Он не вытащил оружия, а просто встал на пути. Его огромная фигура казалась несокрушимой стеной.

– Я не вожу кого попало в комнату моей дочери, – произнес Сайлас, и его голос упал до угрожающего рокота. В нем больше не было и тени гостеприимства. – Выродки.

Он с холодной яростью посмотрел сначала на одного, потом на другого.

– У вас есть выбор. Либо вы садитесь за стол, заказываете еду и ведете себя как люди. Либо убираетесь отсюда к чертовой матери. Через ту дыру, которую оставили от моей двери.

Они замерли. Три человека в центре маленького заведения на краю мира. Один защищал свой дом. Двое других были готовы разорвать его на части, чтобы добраться до цели. И никто не знал, чья воля окажется сильнее.

Первым не выдержал бородач. С ревом, в котором смешались голод, злость и унижение, он схватил со стола тяжелую глиняную тарелку и швырнул ее в Сайласа.

Мир, до этого застывший в напряжении, взорвался движением.

Сайлас не увернулся. Он сделал короткое, резкое движение плечом, тарелка ударилась о него с глухим стуком и разлетелась на осколки. В тот же миг он рванулся вперед. Его огромная масса, набравшая скорость, была страшным оружием. Рен, который стоял ближе, попытался выхватить нож, но не успел. Сайлас налетел на него, как таран, и отшвырнул в сторону. Рен с грохотом врезался в стеллаж, сшиб банки и мешком осел на пол. После чего заскулил и схватился за ногу. Сайлас не стал его добивать.

Но бородач уже был тут. С ножом в руке он бросился на Сайласа, целясь в живот. Сайлас ухватил ближайший дубовый стол за край и одним нечеловеческим усилием перевернул, выставляя перед собой, как щит. Лезвие ножа с визгом вошло в толстую столешницу.

Бородач выругался и попытался выдернуть нож, но тот застрял. Этой секунды Сайласу хватило. Он толкнул стол вперед и прижал противника к стене. Затем ударил ладонью по голове. Открытой, широкой, как лопата, ладонью. Удар пришелся бородачу по уху. Звук был глухим, влажным. Голова мужчины мотнулась в сторону, глаза остекленели. Он обмяк. Сайлас отодвинул стол, и тело грузно сползло на пол.

Казалось, все кончено. Сайлас тяжело дышал, кровь гудела в ушах. Он обернулся, чтобы проверить Рена. И в этот момент боль пронзила ногу.

Рен, придя в себя, не стал вступать в открытый бой. Он подполз и, схватив один из осколков разбитой тарелки – длинный, острый, как бритва, – вонзил его Сайласу в икру.

Сайлас взревел – не от боли, а от ярости. Он развернулся, и его глаза потемнели. Схватил Рена за горло и поднял в воздух. Тот захрипел, его ноги судорожно задергались. Нож выпал из руки и со звоном ударился о пол.

Однако в глазах Рена Сайлас увидел не страх, а злое торжество. В следующий миг Рен, извиваясь, выхватил из-за пояса маленький стилет и всадил его Сайласу в предплечье.

Рука Сайласа разжалась. Рен упал на пол, кашляя и хватая ртом воздух. Он тут же попытался отползти.

Но Сайлас, игнорируя боль, сделал шаг вперед, наступил раненой ногой на руку Рена, в которой тот все еще сжимал стилет. Раздался хруст ломающихся костей и пронзительный визг.

Сайлас наклонился, отбросил стилет в сторону. Затем схватил Рена за волосы, поднял его голову и с силой ударил затылком о пол. Раз. Два. После второго удара тот потерял сознание.

В заведении воцарилась тишина. Нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Сайласа и тихим потрескиванием огня в очаге.

Вокруг был погром. Перевернутый стол, осколки посуды, рассыпанные по полу эссенции, в воздухе царил невообразимый коктейль запахов. И два неподвижных тела на полу. Сайлас стоял посреди этого хаоса. Из его икры сочилась кровь, окрашивая штанину в темный цвет. Из пробитого предплечья на пол падали тяжелые багровые капли. Он победил. Но победа стоила дорого. И он понимал, что это еще не конец.

Сайлас стоял несколько мгновений, тяжело дыша. Затем, хромая и морщась от боли, он принялся за дело.

Сначала оттащил стол от двери и отодвинул створку. В «Нигде» ворвался ледяной ветер. Затем Сайлас схватил бородача за воротник, потащил к выходу и безжалостно вышвырнул наружу, в снежную круговерть, как мешок с мусором. Затем он вернулся за Реном. Тот был легче. Та же участь постигла и его. Два темных силуэта остались лежать в снегу у порога.

Сайлас вернулся в дом, с огромным усилием поставил на место сломанную дверь и кое-как подпер уцелевшим столом. Это была хлипкая защита, но она хотя бы преграждала путь ветру.

Он бросил взгляд на поисковичок. Стрелка, до этого метавшаяся в агонии, теперь медленно ползла от его заведения. Те двое, придя в себя, побрели дальше, в Безграничье. Раненые, голодные, без припасов, в самом сердце полярной ночи. Сайлас знал, что это смертный приговор. Они не выживут. И, на удивление, он не почувствовал ни капли жалости. Только холодную пустоту.

Именно в этот момент из коридора, бледная как полотно, вышла Нова. Она, услышав звуки борьбы, а затем наступившую тишину, не выдержала и нарушила приказ. Нова с ужасом осмотрела разгромленный зал: перевернутую мебель, осколки, темные пятна на полу… и оглянулась на окровавленного Сайласа.

– Что… что произошло? – прошептала Нова, ее голос дрожал.

Вся ярость, вся боль, все отвращение, которые Сайлас сдерживал в себе, рванулись наружу. Он открыл рот, чтобы выплеснуть желчь.

– Два гребаных урода…

Но осекся на полуслове. Он увидел испуг в ее глазах. Увидел не просто ученицу, а дочь, которая смотрит на него с ужасом. И подавил гнев. Он не мог, не имел права вываливать на нее эту грязь. Он сделал глубокий вдох и заставил себя говорить спокойнее, хотя это стоило неимоверных усилий.

– Грабители, – сказал он хрипло. – Но все в порядке. Я… я смог защитить наш дом.

Сайлас попытался улыбнуться, чтобы успокоить ее, но получилась лишь гримаса. Он оперся о стену, чувствуя, как силы начинают его покидать. Бой закончился. Но теперь начиналась другая битва – с болью, ранами и последствиями этой ночи.

Нова на мгновение замерла, но ее шок тут же сменился решимостью. Все уроки, которые она получила – терпение, наблюдательность, умение действовать, – не прошли даром.

– Садись, – сказала она, и в ее голосе, обычно тихом, прозвучали повелительные нотки. Она подтащила к нему уцелевшее кресло, и Сайлас, удивленный ее внезапной твердостью, послушно опустился в него.

Она не стала задавать больше вопросов. Быстро сбегав на кухню, вернулась с тазом теплой воды, чистыми тряпками и склянкой с какой-то едкой, пахнущей спиртом жидкостью – антисептиком, который Сайлас держал для таких случаев.

Нова опустилась на колени и осторожно, но уверенно, начала обрабатывать рану на его ноге. Сайлас шипел от боли, когда жидкость касалась рваных краев, однако Нова даже не поднимала на него глаз. Все ее внимание было сосредоточено на ране. Затем она взяла его пробитую руку. Эта рана была страшнее. Нова промыла ее с удивительной ловкостью и нежностью. Найдя в аптечке бинты, туго, но аккуратно перевязала сначала ногу, а затем и предплечье.

Все это время она молчала.

Ее лицо было маской абсолютной концентрации. Но за этой маской, в тишине ее мыслей, шла бурная работа. Она думала о драке, которую не видела, но слышала. Ярости в голосе Сайласа, которую он попытался скрыть. Его боль. Его усталость. И ее собственное недавнее воспоминание об уродливом, бессмысленном насилии.

Все эти нити сплетались в ее голове в новый, сложный и пугающий узор. Она поняла нечто очень важное о природе этого мира, о Безграничье, о людях, которые туда идут, и о Сайласе, который стоит на их пути.

В ее сознании, как кристалл в растворе, созревало решение. План. Но она знала, что сейчас не время для идей и теорий.

Сейчас нужно было действовать. Нужно было помочь отцу. Убрать следы этого уродства. Вернуть их маленькому миру его покой.

Закончив с перевязкой, она поднялась.

– Теперь – уборка, – сказала она так же тихо и деловито.

И они вместе, молча принялись наводить порядок. Казалось, они пережили бурю. Сайлас, прихрамывая и стараясь не опираться на раненую ногу, двигал мебель. Нова подметала осколки, вытирала с пола темные пятна. В обновленном, чистом зале можно было начать новый, самый важный разговор.