Собор Александра Невского, спроектированный в 1831 году ссыльным архитектором Александром Витбергом в провинциальной Вятке, напоминает космолет из кинофантастики 1960‑х. Центральный цилиндр увенчан заостренной полусферой, четыре граненых выступа по бокам со своими куполами-обтекателями – словно разгонные блоки. По нижнему ярусу – арки-сопла в ступенчатых раструбах. И даже арочный поясок между главным цилиндром храма и ребристым барабаном выглядит как ажурная круговая ферма – такими обычно соединяют ступени космических ракет.
Собор был устремлен ввысь, да и стоял он на самой макушке откоса, над рекой Вяткой и над всей вятской округой. На метафизической границе, где космос, понимаемый как порядок, сталкивается с хаосом вятских болот и ручьев.
Вятка – приток Волги, пусть не напрямую, а через Каму, но расстояния от города Вятки до устья одноименной реки и до устья Камы невелики, по прямой – верст триста. Реки тут петляют, так же замысловато сплетаются судьбы. Карл Витберг, швед по национальности, стал православным с новым именем Александр (в честь царя) как раз в зените своей архитектурной карьеры, которая так печально прервалась в новом царствовании – ссылкой в Вятку. Однако не закончилась вовсе, чему примером служит проект вятского собора.
Еще учась в Академии художеств, Витберг познакомился с вице-президентом академии Александром Федоровичем Лабзиным и попал под обаяние этого известного масона, поэта, философа, переводчика Якоба Беме и издателя очень популярного нравоучительного журнала «Сионский вестник». Тогда же Витберг вступил в ложу «Умирающий сфинкс», которую и возглавлял Лабзин. После запрета масонства в России Лабзин подвергся опале (поводом было публичное несогласие с избранием почетными членами Академии художеств трех видных сановников) и сослан в 1822 году в Сенгилей под Симбирском.
Наступила моя ссылка безвинно и неожиданно, казалось, удар сей непредвиденный и невоображаемый, долженствовал бы разразить меня, но я перенес его великодушно.
В Симбирске жили хорошие знакомые Лабзина – Михаил Петрович Баратаев и Петр Петрович Тургенев, оба видные масоны, в прошлом – члены новиковского кружка. В 1823 году Лабзину было позволено поселиться в самом Симбирске, где еще с 1817 года существовала ложа «Ключ к добродетели» (к моменту его приезда уже тайная). В деревне Баратаевка близ Симбирска в густом саду имения Баратаева был выстроен подземный каменный грот, где собирались члены запрещенной ложи. В своде пещеры, как вспоминают очевидцы, были три небольших окна, на столе под сводом лежали Библия, череп и масонские атрибуты. Интересно, что двадцатью годами позже, уже после смерти в 1825 году Александра Лабзина, Петр Баратаев будет участвовать в возведении памятника местному уроженцу, литератору Николаю Карамзину, который еще в Симбирске вступил в ложу «Золотой венец», а после переезда в Москву в течение четырех лет (до 1789) был членом столичной масонской ложи.
Итак, близкий к масонам Александр Витберг разрабатывал архитектурные проекты как ментальные конструкции, деля их на смысловые слои – как конструктор-ракетчик делит свою постройку на слои силовые. Там, где у ракетчика первая ступень, – у Витберга телесность, где вторая ступень – душевность, где третья – дух. Вот как он описывает свой первый проект, принесший ему и славу, и горечь, – проект храма Христа Спасителя на Воробьевых горах. По мысли автора это должен стать
храм тела, храм души и храм духа, – но так как человек, пребывая тройственным, составляет одно, так и храм при всей тройственности, должен быть един.
Витберг проектирует храм трехчастным: подземный куб, наземный крест (в плане) и верхний цилиндр. «К нижнему телесному храму, – добавляет Витберг, – почел я приличным примкнуть воспоминание о жертвах 1812 года… то есть богатую катакомбу, которая бы передала потомству память всех убиенных за Отечество воинов». Здесь уже намечена пунктиром идея Николая Федорова о воскрешении предков – есть общее место и есть общая память. Можно сказать, Витбергом заложен краеугольный камень будущего «общего дела».
Но вот с камнем, не символическим, а реальным, случилась незадача. По замыслу строителей требовалось запрудить Москву-реку, чтобы поднять уровень воды и провести по фарватеру баржи с известняком, добытым на берегах притоков Москвы-реки, – и чуть ли не соединить для этого ее с верховьями Волги. Достойный замысел для члена петербургской ложи «вольных каменщиков» – но, увы, как оказалось, чрезмерный: баржи сели на дно у села Васильевского, камень доставлен не был. Дальше все пошло еще хуже. В итоге строительство прекратили, Витберга обвинили в растрате и надолго сослали в Вятку, конфисковав имущество и запретив государственную службу.
Витберг, невольно повторяя Лабзина, писал:
Если бы страдание за правду не заключало в себе некоторого внутреннего утешения и отрады, то, угнетенный долговременными преследованиями врагов своих, страдалец не вынес бы испытания, превышающего все естественные силы.
Заказ на строительство московского собора передали Константину Тону. Тот и возвел храм, в другом месте и, увы, уступающий проекту Витберга во всех отношениях. Правда – и это уже другая история – рядом с тоновским собором на Воздвиженке стал обитать в библиотечных подвалах – словно пустынник в катакомбе подле церкви – уже упомянутый Николай Федоров, «московский Сократ», апостол «философии общего дела».
В том же городе Вятке спустя полсотни лет после начала грандиозного соборного строительства (продлившегося, кстати, четверть века) начал рисовать свои аппараты Константин Циолковский. И несколько позже, уже в Москве, стал приходить в Румянцевскую библиотеку к Федорову. Глуховатый (после перенесенной в детстве скарлатины) и дичившийся людей, по его собственному позднему признанию, – в Федорове Циолковский нашел поддержку и участие. О «философии общего дела» они тогда не говорили, Циолковский узнал об этой идее позже. Федоровский проект «воскрешения отцов» произвел сильнейшее впечатление на вятского юношу, во многом определив его судьбу. И если Федоров размышлял о будущем воскрешении как моралист и философ, то Циолковский стал думать об этом как практик и конструктор. Ведь где-то надо расселить воскрешенное человечество – где, как не в космосе? И как туда добросить их тела – не иначе как ракетами? Федоров дал ментальный образ, Циолковский взялся за техническое обоснование.
Но это чуть позже, уже в Москве и в Калуге. А в Вятке молодой Циолковский изготавливает астролябию и измеряет с ее помощью дистанцию до городской пожарной каланчи. (Кстати, с этой каланчи сделана одна из лучших фотографий витберговского собора, где храм в центре круговой ограды – совсем как межпланетный корабль на космодроме). В Вятке же юноша Циолковский пробует запустить бумажный аэростат со свечкой для нагрева воздуха – опыт заканчивается пожаром, что не смущает изобретателя, тот переходит к крылатым моделям тяжелее воздуха и к ракетам.
Впрочем, аэростатами и особенно цельнометаллическим дирижаблем он занимался до последних дней жизни. Сигарообразные гофрированные корпуса прототипов и реплик сейчас украшают музейные экспозиции в Калуге, Боровске и Вятке. Дирижабль Циолковского вызывал симпатию современников – в отличие от некоторых других его идей и соображений. Так, авторитетный зоолог Анатолий Богданов назвал рукопись Циолковского «Механика подобно изменяемого организма» сумасшествием. Все-таки мэтр ошибся. Это не сумасшествие, это провидение. И удивительная чуткость к сигналам того мира, который его младший коллега Вернадский назовет позже «ноосферой». Что и позволило Циолковскому стать космическим пророком, о котором с пиететом писали последователи: Оберт, Глушко, Королев. Впрочем, и многие современники-ученые отнеслись к путаным опусам провинциального школьного учителя с большой симпатией – в судьбе Циолковского приняли живое участие Менделеев, Столетов и Сеченов, а также весь Нижегородский кружок любителей физики и астрономии.
Неудачи преследовали Циолковского – как и Витберга полустолетием раньше. В 1887 году его мастерскую в Боровске почти полностью уничтожил пожар, а через два года разлившаяся Протва довершила бедствие: пропали рукописи, расчеты, макеты, книги. К неприятностям от стихии добавились доносы сослуживцев по Боровскому училищу – слишком странен был для обывателей этот персонаж, сочинявший трактаты о межпланетных полетах.
В скобках замечу, что нам сейчас трудно представить, каким загадочным миром виделся пилотируемый космос его ранним энтузиастам. Скажем, фельдшер Герман Оберт, один из отцов космонавтики, младший современник и корреспондент Циолковского, в 1913 году вкалывал себе галлюциногены и плавал по ночам в глубоком бассейне, чтобы почувствовать невесомость – и убедиться, что это ощущение не повредит рассудку. Гораздо позже, в начале тридцатых, Циолковский станет консультантом на съемках фильма «Космический рейс» – там он будет погружать космолетчиков перед стартом в заполненные жидкостью пеналы (привет Оберту!), чтобы уменьшить перегрузки. Ну а в Боровске и Калуге Циолковский запускал в центрифугу мышат и цыплят, чтобы понять, как эти самые перегрузки будут влиять на организм при космических стартах. Мы-то понимаем, что все это начало большого пути, тот, словами лунного первопроходца Армстронга, «маленький шаг человека». Современники же Циолковского видели в его занятиях в лучшем случае чудачество. Циолковский приладил к саням парус и катался по замерзшей Протве:
…По реке ездили крестьяне. Лошади пугались мчащегося паруса, проезжие ругались матерным гласом. Но по глухоте я долго об этом не догадывался.
Впрочем, глухота не мешала Циолковскому слышать музыку небесных сфер. В 1894 году он публикует «Грезы о земле и небе», где выводит героем космического путешественника, свое альтер эго. Этот герой оказывается на астероиде, где знакомится с инопланетными путешественниками, существами без тела, абсолютно свободными и питающимися энергией тяготения, которые, как написал анонимный рецензент книги, «соглашаются составлять из себя круги и треугольники, управляют планетой, как экипажем, приближая ее произвольно к солнцу».
Вот она – мечта Циолковского – чистый и свободный разум. Позже он разовьет эту мысль в описании лучистого человечества далекого будущего. И фактически сформулирует программу, оттолкнувшись от масона Витберга и его космического собора, от визионера Федорова и «философии общего дела». Программу вселенского старта человечества, первыми этапами которой стали запуски «Востоков» и «Аполлонов».
В Вятском (ныне Кировском) музее мне рассказали подробности пожара, случившегося после запуска юным Циолковским самодельного воздушного шара. Дескать, владелец сгоревшего амбара обратился с иском к родителям Константина Эдуардовича, но вся просвещенная Вятка стала стыдить купца: что, мол, твой амбар по сравнению с мечтой юноши, может быть, он когда-нибудь сконструирует летательный снаряд, который достигнет Марса! Эта история стала основой для нашего анимационного фильма «Невольный Прометей» – об увлеченном юноше Илье Страфиевском, который конструирует аппарат за аппаратом, каждый из которых взлетает все выше, но при падении поджигает то амбар, то конюшню, то стоящий на стапелях пароход, то целый пожарный поезд.
Последняя конструкция Страфиевского на землю не вернулась, но не с ней ли связан красный цвет Марса? Может быть, там бушуют пожары, вызванные удавшимся полетом? К фильму была изготовлена «книга художннка» «Каналы Марса» с таблицами «наблюдений» Ильи Страфиевского. Эти графические химеры я собрал из астрономических схем и научных фантазий, в том числе и самого Циолковского:
У меня был чудак-знакомый, ненавидевший земную тяжесть как что-то живое… как личного и злейшего врага…То ли дело – среда, свободная от тяжести! Жилища можно строить везде, на всякой высоте… кроме того они могут служить и воздушными кораблями… Скорость таких кораблей при заостренной их форме достигает поразительной величины. Вечно путешествуя, они доставляют своим хозяевам все блага и сокровища земного шара.