На гравюрах путешественников раннего Нового времени (того же Олеария) волжские города выглядят схоже: деревянный частокол с башнями огораживает горку с деревянными же шатровыми церковками в окружении кубиков изб и амбаров. С трудом отличишь Кострому от Городца, а Балахну от Юрьевца, разве что по впадающим речкам – тут рисовальщики были внимательны, ведь по Волге и ее притокам шел торговый путь с Юга, от Каспия и Персии (и дальше – от Индии и Китая), на Север – до Ярославля, а оттуда волоками и малыми реками через вологодские земли – к Архангельску, главному в допетровской Руси порту для торговли с Европой.

Разумеется, города на торговом пути богатели и со временем обросли более капитальной кирпичной архитектурой. В середине – конце XVII века заблистала на Волге школа фресковой росписи; артели из Ярославля и Костромы расписывали храмы в Ростове и Суздале, во Владимире и Москве, в Вологде и Кириллове, но первым делом – по всей Волге от Твери до «Новгорода низовыя земли». До сих пор сохранилась – пусть не идеально – фресковая роспись Троицкого собора Макарьевского монастыря к востоку от Нижнего – пять ярусов библейских сцен на стенах (нижний уже еле просматривается), сюжеты отделены друг от друга замысловатой рисованной архитектурой: арки, лестницы, шпили – белые фантастические постройки переходят одна в другую и выглядят как второй – помимо кирпичного – каркас храма. Лик Христа в центральном куполе, повисший очень высоко, особенно в сумерках; фигуры святых на огромных круглых столбах – по четыре на ярус, среди них, на юго-восточном столбе, – святой Христофор с песьей головой (очень редкий вариант сюжета). Псоглавец, легендарный язычник, обращенный в веру на самой границе обитаемого мира, очень уместен в здешнем соборе, поставленном на окраинных землях, заселенных небывалыми для христиан народами, говорящими на непонятных языках и поклоняющимися деревьям.

Лес тут кругом до сих пор – по волжским притокам. Строгая монахиня в роли экскурсовода непременно расскажет легенду о том, как оголодавшая братия встретила в лесу лося, но Макарий, решив, что еще не самый худший день, повелел лосю прийти через неделю, пометив надрезом его ухо – для маловеров. Переходя с экскурсией из храма в храм, идешь по монастырскому саду, разбитому внутри крепостных стен, сад – как оппозиция лесу вокруг, снаружи.

Рядом с монастырем раза четыре в день швартуется паром из Лыскова, которого совершенно не видно за заросшими лесом островами широкой тут Волги, вобравшей в себя воды Керженца. Кажется, что паром этот уходит в никуда, оставляя после себя звенящую тишину. Причал пустеет, а жителей в поселке совсем никого, разве что запоздавший рыбак, чем-то неуловимо напоминающий Христофора, несет к заводи, где спрятана его лодка, нераспроданный туристам улов.

Наверняка живописные артели пробирались по Волге и ниже Макария, до Самары и Симбирска, но тамошние росписи не сохранились (замечательное стенное письмо в Свияжске – работа более ранняя, грозненских времен).

Самые знаменитые образцы стиля – Ильинская и Предтеченская церкви в Ярославле, Троицкий собор Ипатьевского монастыря и Воскресенская церковь на Дебре на окраинах старой Костромы, храмы Ростова Великого, суздальский Преображенский собор Спасо-Евфимиева монастыря, соборы Романова-Борисоглебска. В московском Музее архитектуры выставлены снятые перед разрушением Троицкого монастыря фрески из Калязина. А в пору расцвета школы ярославцы и костромичи изукрасили чуть ли не все сельские храмы по Волге и ее притокам. До нас дошло далеко не все, в 1930‑е церкви если не уничтожали, то превращали в клубы и склады, фрески при этом страдали в первую очередь. Но то, что дошло, радует яркими красками и завораживающим ритмом живописного повествования.

Любопытно, что в основе всей этой роскоши колорита – черно-белые гравюры так называемой Библии Пискатора, изданий семейной фирмы из Амстердама – глава фирмы Иоганн Фишер сменил фамилию на ее латинскую версию – Пискатор для большей благозвучности. Издательство Пискатора (его эмблемой был рисунок рыбака с сачком и уловом) наводнило Европу альбомами и папками Библейского театрума, но лишь ярославцам и костромичам пришло в головы переносить сюжеты с книжных страниц на церковные стены и раскрашивать их.

Разглядывать ярославские и костромские фрески не только радостно, но и занятно: многие персонажи одеты по европейской моде: заграничные фетровые шляпы, фряжские сапожки с пряжками, цветастые кафтаны и шаровары в мелких барочных складках. Располагались герои картин на фоне дворцов и храмов не до конца понятной русским изографам изысканной архитектуры. Перспектива порой обратная, а то и вовсе неевклидова – недаром этими фресками будут впечатлены не только европейски образованные русские художники начала XX века, но и сами европейцы, предтечи авангарда, тот же Матисс, например.

Вот сюжет из жизни Адама и Евы: он пашет, в труде и поту, как и было обещано, она кормит грудью младенца; повсюду овцы, лошадки – белые, как платок на голове Евы и пеленки дитяти. А вот Ноев ковчег – типичная волжская барка с дощатым сарайчиком на палубе, с крышкой люка, как на деревенском погребе, и с трапом, по которому шествует единорог. Радость от самого процесса изображения, похоже, не покидала изографа и в самых драматичных сюжетах. Сцена Всемирного потопа выглядит беззаботным купанием: живописные берега, дощатые лодки у берега, люди плывут, ухватившись за гривы белых лошадок, вот мальчишка залез на дерево – кажется, лишь затем, чтобы сорвать спелый плод. Мужья-силачи по колено в воде несут на руках жен-красавиц – больше похоже на свадебный обряд.

А вот Вирсавия в купели – распущенные волосы струятся по плечам, тело обнажено, лишь грудь и бедра прикрыты узкой полосой белой ткани. В арочном проеме – ступенчатый город с обилием перил и лестниц, кувшин под рукой Вирсавии формой повторяет вазон на крыше дворца, белый лист письма царя Давида рифмуется с белой простыней у ног Вирсавии и с белыми же стенами Иерусалима – залюбуешься!

Или популярный сюжет ласкания Богородицы – Анна протягивает дитя Иоакиму, родители соприкасаются стопами и коленями внизу и нимбами сверху, образуя собой что-то вроде стручка, в центре которого драгоценная горошина – укутанная в белое девочка с совершенно взрослым лицом. Или другая «детская сценка» – из деяний пророка Елисея. Здесь все закручено, как в вихре: мать протягивает руку за бокалом воды, две служанки склоняются, чтобы искупать мальчика, третья служанка протягивает скатанную в рулон пеленку; и ветер проносится по верху сцены, как бы склоняя головы слева и развевая занавеску справа, над подоконником, уставленным разноразмерными сосудами. Все застыло – но при этом исполнено движения. Как и знаменитая сцена жатвы из ярославской церкви Ильи Пророка – завораживающий танец с серпами среди колосьев, где, разобравшись на разнополые пары, землепашцы образуют струящийся по жаркому полю хоровод.

Хороши на фресках и адские чудовища – с разинутыми зубастыми пастями, с нечесаными гривами и с завитыми в три кольца хвостами. Иные с рогами, другие с когтями и панцирями на груди. Столь же изобретательно и с явным восхищением многообразием живого – пусть и адского – мира выписаны бесы и сам Сатана с перепончатыми крыльями и свиным хвостиком, с гривой и рожками. Адское воинство застыло в театральных позах, как и прочие участники этого библейского представления.

Особенное удовольствие доставляет разглядывание странных животных на подступах к Ноеву ковчегу, рыб в водах вокруг него и птиц в небесах над ним – надо помнить, что волжские мастера в глаза не видели верблюдов и слонов, жирафа и кита, их изображения порой фантастичны – привет из Средневековья будущим сюрреалистам.

Да и легендарные библейские постройки вроде Вавилонской башни на фреске Воскресенского собора в Романове-Борисоглебске удивительны причудливой фантазией живописцев – сама спиральная башня закручена, как кротовая нора из нынешней космологии, да еще окружена тщательно выписанными во́ротами, лесенками и лебедками.

Не так давно я с соавторами снял анимационную ленту «Обратная перспектива», оживив ярославские фрески и приписав патриарху Никону грандиозную затею перенесения всей библейской истории на стены вновь построенных храмов – так их много в Ярославле и так обильны они фресками, несмотря на утраты (во время мятежа 1918 года красногвардейцы били по храмам с фресками из артиллерийских орудий прямой наводкой). Никон в нашем сюжете возник не случайно, ведь именно он задал живописную программу Введенскому собору Толгской обители у Ярославля, включив в эту программу, помимо сюжетов Библии Пискатора, местные святые предания. Отметим, что Никон был и первым в отечестве идеологом масштабного преобразования ландшафта, устроив под Москвой Новый Иерусалим, где насыпал горы с библейскими именами и повернул переименованную в Иордан речку Истру. Так что появление в нашем фильме Никона, фантазера и фанатика, невольно устроившего раскол, что до сих пор аукается в Новейшей русской истории, совсем не случайно. Тем более, что Никон – и это уже факт, а не наша авторская фантазия, – возвращаясь из царской опалы с Вологодчины в Москву, именно у Ярославля вымок при переправе через Волгу, простудился, тяжело заболел и умер, прямо тут, у Тутовой горы, в слободе Коровники под Ярославлем, где мы в нашем фильме и положили ему храмостроительное поприще.

И раз речь зашла про Никона, уместно вновь вспомнить Макарьевский монастырь на Волге под Нижним Новгородом, который дал стране целую плеяду богословов и политиков: Стефан Вонифатьев, Иван Неронов, Павел Коломенский. Из келий монастыря вышли архиепископ Сибирский и Тобольский Симеон, митрополит Суздальский Илларион и другой Илларион, митрополит Рязанский. Но прежде всего прославились два земляка и два непримиримых оппонента – Никита Минин (будущий патриарх Никон, творец раскола) и Аввакум Петров, обличитель лукавого царя и один из первых признанных русских писателей. «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» содержит не только бытовые детали или описания Сибири (куда он был сослан), но и яркие поэтические строки. Он едва ли не первым стал писать на народном языке, утверждая:

…не позарите просторечию нашему, понеже люблю свой русский природный язык, виршами философскими не обык речи красить, понеже не словес красных Бог слушает, но дел наших хощет.

С Аввакумом еще в молодости случился казус: будучи попом в волжском Юрьевце, он настолько увлекся обличением горожан, которые ночами предавались, по его словам, разным шалостям, что был бит, огородами из Юрьевца бежал, добрался до Москвы, жаловался царю на юрьевчан и в итоге был пристроен Алексеем Михайловичем к церковной службе в Кремле. В фильме-пародии «Волжская Венера» мы чуть-чуть поправили протопопа: по нашей версии, жители Юрьевца темными звездными ночами занимались вовсе не венериными забавами, а наблюдали небо, что привело к созданию совершенно оригинальной венероцентричной модели, третьей после геоцентричной Птолемея и гелиоцентричной Коперника.

Юрьевецкий собор, кстати, тоже хранит остатки фресок работы верхневолжской школы, а сам он уцелел, можно сказать, чудом. При запланированном заполнении Горьковского моря Юрьевец ждала горькая участь соседних Пучежа и Васильевой слободы (нынешнего Чкаловска), полностью затопленных. Однако юрьевецкие обитатели посмели обратиться к сталинской власти с предложением: не позволят ли им срыть окрестную гору, чтобы построить защитную дамбу? И сталинская власть, уж непонятно почему, процедуру эту позволила. Гора была срыта, а дамба, ныне превратившись в променад с фонарями, по-прежнему огораживает подгорную часть Юрьевца, где, кроме двух соборов, величавой колокольни, пары церквей и россыпи деревянных домиков, существуют и несколько музеев – архитекторов братьев Весниных, кинорежиссера Андрея Тарковского, жившего в детстве поблизости и затем снявшего здесь «Зеркало». Ну и краеведческого музея, расположенного в краснокирпичной школе с угловой башенкой, – в этой школе учились и Веснины, и Тарковский. Сохранилась и старинная гимназия, где когда-то расположились лагерем «остроумы», приехавшие наблюдать солнечное затмение. Питерская медиа-художница Анна Мартыненко, с которой мы как-то приехали сюда поискать следы той астрономической экспедиции «остроумов», набрала в округе черепков, деревяшек от наличников, жестянок и железяк непонятного назначения – все примерно столетнего возраста – и заставила их зазвучать с помощью миниатюрных электромеханических устройств, постукивающих и поглаживающих по всей этой кухонной археологии, справедливо полагая, что память места может сохраняться и передаваться как раз в самом эфемерном – в звуке. В невидимом потоке, что сродни другому потоку – самой Волге, несущей собственный звук из прошлого в будущее.

Вернемся, однако, к фрескам. Многие из ярославских и костромских изографов со временем стали работать в московской Оружейной палате под руководством ее самого известного мастера, Симона Ушакова. Там их письмо в соответствии с духом времени измельчало, закудрявилось завитками, фигуры стали манерны, фоны узорчаты – и в таком виде вся эта красочность вернулась на Волгу, точнее в городки и села поблизости от Волги – в Мстеру, Вязники, Палех, Холуй, где местные жители, будучи не в силах прокормить себя и свои семьи на бедных землях хлебопашеством, взялись за изготовление небольших и недорогих иконок – в избу, в дорогу, в часовню или на крест на погосте. В итоге все это превратилось в промысел с характерным для промысла разделением труда: кто-то в большой крестьянской семье делал грифелем рисунок, кто-то малевал лошадок, а кто-то – изящные ручки и ножки в сафьяновых сапожках. Один заполнял стилизованными ветвями и бутонами плащи и попоны, ну а другой кудрявил ивы и вербы по берегам ручьев с помеченными белилами бликами волн и черточками уточек.

А за Волгой возник свой промысел – городецкая роспись на прялках, а также на сундуках (это уже в Лыскове) и на разной утвари (Хохлома). Там исходными образцами стали, по-видимому, рукописные церковные книги и лубки бежавших сюда из Центральной России староверов. Городецкая роспись была светской, изображались барышни и кавалеры, конные экипажи, паромы, причалы и пароходы – Волга же под боком, – а также рисовались застолья, пиры, свадьбы, загородные прогулки, парады и иногда сражения.

В 1920‑х художникам ивановских сел пришлось перелицовывать традиционные для них иконные сюжеты на новый лад. Так, на лаковых крышках шкатулок появились тракторы и механические молотилки, в небе с кудрявыми иконными облаками повисли краснозвездные самолеты и дирижабли, а апостолы и архангелы примерили тужурки трактористов и кожанки летчиков.

В Городце же «праздничный выезд чиновника» сменился сюжетом «колхозная семья за чтением Конституции» – или вот панно из тех же 1930‑х под названием «Жить стало лучше», где семья собралась за круглым столом, а ее глава меняет пластинку на патефоне – не иначе как марш на гимн. Сталинский лозунг на кумачовой ленте протянут над окнами, на подоконниках – старорежимные герани, между окон, правда, уж не икона, а зимний пейзаж с двумя березами.

Трактора и сенокосилки давались изографам не очень ладно, вскоре они нашли другую ниву – русские сказки, все эти царевны с богатырями, пушкинские царь Салтан и Черномор, а потом, покрутившись вокруг Китежей и берендеев, уже в 1970‑е, городецкие мастера вернулись к пряхам и гармонистам, прогулкам по Волге барышни под зонтиком и кавалера на веслах – тот в фетровой шляпе, с цветком в петлице полосатого пиджачка.

Волга к тому моменту стала совсем другой, под Городцом построили плотину, разлившееся горе-море затопило Пучеж и Василеву слободу, села поменьше, пристани, кладбища, луга и пажити. Жизненный уклад в очередной раз сменился, не нужны были покупателям ни кустарные Николы-угодники, ни усатые красноармейцы с саблями на лошадках от Флора и Лавра, ни трактора с аэропланами. Правда, в Городце и Мстере, в Холуе и Палехе, словом, везде появились музеи соответствующей росписи, стали выходить красочные книги-антологии. С одного из таких изданий я и сканировал фигурки в свой альбом ручной печати «Анти-каскад», тогда же устроил в городе Иванове (на ивановской земле расположены и Холуй, и Палех, а Мстера по соседству, во Владимирской губернии) одноименную выставку.

Центр стены выставочного зала занял авторский книжный шкаф, стилизованный под конец XIX века, в нем были выставлены книги (посетители могли их листать), которые имеют какое-то, порой весьма отдаленное, но, по мнению автора, несомненное отношение к теме гидротехнического преобразования Волги. От трактатов Дюрера с измерительными сетками до старых волжских путеводителей с таблицами тарифов, от панорам судостроительных заводов до «Словаря рыбаков Волго-Каспия».

Зритель может задуматься о судьбе Волги, глядя на поставленные в книжный шкаф старинные барометр, метроном и глобус Марса. Отобраны эти объекты не случайно. Ведь на Марсе астрономы начала XIX века искали и находили каналы, столь же грандиозные, как и те, что появились во второй половине века ХХ на Волге.

Кстати, одна из выставленных в шкафу авторских книг – «Каналы Марса», где я как раз сочинял судьбу увлеченного Марсом волжского астронома-любителя Ильи Страфиевского, «реконструировав» его наблюдения на основе разнообразной архивной графики и собственных графических фантазий.

Метроном – символ времени, его неумолимого ритма, а барометр – фиксатор колебаний погоды, а значит, и климата. Изменения климата случились на берегах Волги после создания грандиозного гидрокаскада: уже не вызревает лен по берегам обширного Рыбинского моря – позже приходят как весна (из‑за долгого ледостава на море), так и осень (из‑за медленного остывания огромной массы воды). Сменились флора и фауна в реке, которая стала не быстротекущим потоком, а цепочкой мелких, но обширных «водоемов озерного типа», как пишут теперь в справочниках.

Но сохранились фрески. В том числе фрески во Введенском соборе Толгского монастыря под Ярославлем. В 1932 году в разоренном советской властью монастыре разместилась контора Волгостроя, во Введенском храме был сооружен огромный бассейн – модель Рыбинского гидроузла для натурных испытаний конструкций плотины и шлюзов. Потоки воды обрушивались с фанерных запруд на каменный пол собора. С потолка и сводов взирали на все это участники вавилонского столпотворения – одного из сюжетов росписи, выполненной в лето 1690 года артелью ярославцев под руководством Дмитрия Семенова, Василия Осипова и Федора Федорова (их имена – в клейме на одной из стен Введенского собора).

Поток схлынул со временем, в соборе вновь идут службы, его фрески местами расчищены и поновлены, но и модель гидроузла воплощена «в натуре»: мелкое Рыбинское море разлилось обширно, затопив города Корчеву и Мологу, сотни сел, жители которых, хочется верить, спаслись от рукотворного потопа, ухватившись за белопенные гривы своих лошадок, мужья вынесли на руках своих жен, и дети, что расселись по деревьям, забрались туда не иначе как за сладкими плодами, а вовсе не в поисках спасения.