Василий Васильевич Розанов – литератор, философ, автор множества газетных и журнальных статей, нескольких книг, среди которых совершившие революцию в русской прозе «коробы» «Опавших листьев» и «Уединенного». Розанов думал и писал о православии, о церкви, о евреях, скандально прославился интересом к сексуальности, язвительно отзывался о современных ему образовании и просвещении. При этом он жил в самой гуще событий культуры: дружил с религиозными философами и художниками объединения «Мир искусства», рецензировал писателей-современников и отзывался газетными колонками на события политической и даже криминальной хроники. Он близко общался с Михаилом Гершензоном и Максимом Горьким, Борисом Кустодиевым и Алексеем Ремизовым, Зинаидой Гиппиус и Дмитрием Мережковским. Виктор Шкловский, который считал Розанова одним из отцов новой русской литературы, называл его произведения «интимными до оскорбления», добавляя: «…его книги представляют жанр совершенно новый, измену чрезвычайную».
Розанова часто – и совершенно справедливо – обвиняли в непоследовательности и даже беспринципности; он печально прославился антисемитскими выступлениями, иногда умудрялся одновременно высказываться с прямо противоположных политических позиций, публикуясь в двух газетах разного толка (в одной – под псевдонимом). «С выпученными глазами и облизывающийся – вот я. Некрасиво? Что делать…» И еще: «Никакой человек не достоин похвалы. Всякий человек достоин только жалости».
В очерке «Русский Нил» он, волжанин по детству и юности, воспел Волгу.
Верхняя половина Волги, до Нижнего, несравненно изящнее, красивее и одухотвореннее нижней тою огромною деятельностью, которая развита на ней именно начиная с Рыбинска. Едва по длиннейшим сходням вы спускаетесь на один из громадных, рядом стоящих пароходов, вы точно окунаетесь в волжский труд, как что-то своеобразное, в себе замкнутое, как в особый новый мир, который сразу отшибает у вас память Петербурга, Москвы и даже вообще всего не волжского.
Родился Розанов в городе Ветлуге Костромской губернии, учился в Костроме, Симбирске, Нижнем Новгороде. Рано потеряв родителей, воспитывался старшим братом Николаем. Николай и его жена, Александра Степановна Троицкая, дочь нижегородского учителя, заменили юному Василию родителей. Сам Розанов писал впоследствии:
Нет сомнения, что я совершенно погиб бы, не «подбери» меня старший брат Николай, к этому времени закончивший Казанский университет. Он дал мне все средства образования и, словом, был отцом.
В 1878‑м Василий Розанов оканчивает нижегородскую гимназию и поступает на историко-филологический факультет Московского университета. После окончания университета преподает в Брянске, Ельце, Вязьме. Как пишет Розанов о себе позже, в 1899 году, он «хотя и был далек от мыслей об учительстве, самою жизнью был толкнут, как поезд по рельсам, – на обычную дорогу учительства». Он задумывает серию работ на философские темы: «О понимании…», «О назначении человека», «О потенциальности и роли ее в мире физическом и человеческом», но заканчивает только первую из них. Пишет о творчестве Достоевского, участвует в организации Религиозно-философского общества в Петербурге (куда переезжает в 1893 году), начинает публиковаться в журналах «Русский вестник» и «Русское обозрение», в газете «Новое время». И в 1907‑м совершает с семьей путешествие на пароходе, во время которого и пишет свой панегирик реке.
Чувствуется, что здесь живут века: века строили эти городки и села, и, кажется, век стояла вот эта миниатюрная лавочка, где я покупаю чайную посуду. Сидит в ней и продает чашки какая-то тетенька, а до нее торговала ее маменька, а до них обеих – их дедушка. И всегда-то это было, не началось и не росло, а только было и дышало. И все на Волге, и сама Волга точно не движется: не суетится, а только дышит, ровным, хорошим, вековым дыханием.
И еще:
Когда я смотрел на эти палевые, темно-желтые или светло-серые колоколенки, высокие, остроконечные, с маленькими окошечками-просветами на все стороны: когда смотрел на совершенно крошечные ярко-золотые главки, выделяющиеся на синем фоне купола храма, – мне казалось, что ничего лучшего не только нет, но и нельзя себе вообразить, нельзя пожелать.
Еще пара дней пути —
Вот и красавец Нижний! Над гимназией те же две стрелки, к четырем концам которых прикреплены инициалы стран горизонта: «С.Ю.В.З.» – север, юг, восток, запад. Я учился в этой гимназии…
В другом тексте Розанов вспоминает эту гимназию:
…Сколько я гимназистом простаивал (когда ученики разойдутся из гимназии) перед большим зеркалом в коридоре – и «сколько тайных слез украдкой» пролил. Лицо красное. Кожа какая-то неприятная, лоснящаяся (не сухая). Волосы прямо огненного цвета и торчат кверху, но не благородным «ежом» (мужской характер), а какой-то поднимающейся волной, совсем нелепо, и как я не видал ни у кого… «Ну, кто такого противного полюбит». Просто ужас брал: но меня замечательно любили товарищи…
И Розанов любил товарищей, он сохранил письма от одного из них, Кости Кудрявцева, и позже, живя уже в Петербурге, опубликовал их и прокомментировал – с нежностью к старинному другу, с сочувствием к его несуразной судьбе: исключили из гимназии, в те же дни умер его отец, надо заботиться о матери и братьях – тяготы службы.
Вот как пишет Костя своему однокласснику Васе:
Теперь, в настоящую минуту, у меня одна цель: попасть на порядочное место и поддерживать мать, а там… что пошлет Судьба, неумолимый fatum. Но какая скука, какая безысходная тоска жить здесь!.. Сидишь, сидишь, а тоска лезет на душу… Как мне хочется, Розанов, увидать тебя, поговорить с тобой!
Вот другой отрывок из письма Кости:
В настоящее время я живу на месте, очень плохом и скверном, но и его еле-еле добился; начальник мой и повелитель – полицейский чиновник… Думал ли ты, Вася, что я когда-нибудь буду служить в полиции, так нами осмеиваемой и презираемой?
Фрагменты писем Кости Кудрявцева перемежаются собственными школьными воспоминаниями публикатора, переходящими в полные горечи размышления:
Учась в Симбирске – ничего о Свияге, о городе, о родных (тамошних) поэтах – Аксаковых, Карамзине, Языкове; о Волге – там уже прекрасной и великой. Учась в Костроме – не знал, что это имя – еще имя языческой богини; ничего – о Ипатьевском монастыре. О чудотворном образе (местной) Феодоровской Божьей Матери – ничего. Учась в Нижнем – ничего о «Новгороде низовыя земли», «о Макарии, откуда ярмарка», об Унже (река) и ее староверах. С 10-ти лет, как какое-то Небо, и Вера, и Религия: «Я человек, хотя и маленький, но у меня 24 ребра и 32 зуба», или наоборот, черт бы их брал, черт бы их драл. Да, еще: учили, что та кость, которая есть берцовая, и называется берцовою…
А в самом конце этого сложного и нежного теста – приписка:
А может быть, ты, Костя, жив: тогда откликнись: Петроград, Коломенская, 33, кв. 21.
По мотивам этих писем, вложенных Розановым в 1912 году в «короб второй» «Опавших листьев», мы в свое время сделали ролик «Гимназисты» – два чтеца «перебирают» голосом эти письма и комментарии к ним, а фоном – Волга, гимназия с флюгером на крыше, гимназисты в кабинетах, их учителя – собранные по архивам и музейным запасникам фотографии.
И вновь из «Русского Нила»:
Дни и ночи плывешь по Волге… Все так же рассекают спицы пароходных колес ее воды… Солнце всходит и заходит, и кажется, нет конца этой Волге. Мир Волги – как это идет! Свой особый, замкнутый, отдельный и самостоятельный мир.
Но Розанов не только любовался берегами, он слушал разговоры, тот самый гул времени:
Не сам я познакомился и разговорился… Купеческая дочь. Ушла или, точнее, отделилась, без вражды, но упрямо, от родителей… пошла по фабрикам и заводам Нижегородской губернии… с Евангелием!.. Теперь она ехала вниз по Волге, ехала, еще не зная сама, куда и на что, негодующая, раздраженная и убитая: ее выгнали, осмеяли, презрели. «Народ страшно озлоблен! Так озлоблен, так озлоблен…»
Розанов, как никто другой, видел: мир менялся стремительно и бесповоротно. Через десять лет он напишет:
Русь слиняла в два дня. Самое большее – в три. Даже Новое Время нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей.
В самом конце жизни Розанов создает трагическую хронику революционной катастрофы «Апокалипсис нашего времени». На переживание общей беды накладываются и его личные страдания: гибель сына, голод и нищета жизни в Сергиевом Посаде под Москвой, где он в нужде и болезни умер зимой 1919 года.
Из письма Василия Розанова Борису Садовскому в декабре 1917-го:
Дорогой, милый Борис Александрович! … Душа моя полна глубокого отчаяния, и с 4‑мя детьми (2‑я дочь, Вера, ушла в монастырь и счастлива) я замерзаю, в холоде и голоде… Подумайте обо мне. Подумайте мучительно. Подумайте хорошо. Гордости во мне никогда не было. Я весь смирный и тихий. Мне нужен: кусок хлеба, тепло, комната… Помогите. Непременно пишите. Господи, есть же люди на Руси, которые меня любят. Где они? Господи, где.
А вот фраза из письма протоиерею Александру Устьинскому, знакомому Розанова еще с 1898 года:
…Мне случалось попросить у прохожего папиросу изо рта, чтобы затянуться, согреться и горячо поблагодарить. И если бы знали люди, как я всегда благодарен.
Журнал «Книжный угол (1919, № 6) откликнулся на смерть Розанова так:
Умер он такой домашней смертью, что тело его повезли на деревенских дрогах и что могила его не на литературных мостках столицы, а на одиноком кладбище Черниговского монастыря, в снежных сугробах Сергиева Посада.
У Розанова и Варвары Бутягиной родились сын и пятеро дочерей. Сын Василий в 1918‑м отправился за продуктами на Украину, простудился, заболел воспалением легких и умер. Вера умерла в тот же, что и отец, страшный 1919‑й. Варвара погибла от дистрофии в исправительном лагере в Рыбинске в 1941‑м. Надежда Верещагина-Розанова стала художницей, иллюстратором, прожила пятьдесят шесть лет, в 1947 году вторым браком вышла замуж за волжанина, ярославца, Михаила Ксенофонтовича Соколова.
Михаил Соколов закончил Строгановское училище в Москве, преподавал, выставлялся, но в 1938 году был осужден на семь лет лагерей, отбывал срок в Сибири. В лагере продолжал рисовать – пером, а когда того не было, спичкой – на клочках бумаги, на конфетных обертках (печальная рифма к практике отца будущей жены, писавшего свои парадоксальные миниатюры на трамвайных билетах и пачках от папирос). Эти рисунки отсылал друзьям в Москву. От голода заболел – настолько тяжело, что его досрочно освободили без снятия судимости и с запретом селиться в Москве. Он с трудом добрался до Ярославля, где жили родные, попал там в больницу на несколько месяцев. Друзья нашли ему место учителя рисования в Доме пионеров соседнего Рыбинска. Там его поселили в двух комнатах, одна с печкой («я люблю топить печку»), прикрепили к местной столовой – «завтрак, обед с хлебом, булочкой, сахаром и чашкой кофе… это первая улыбка жизни за пять с лишним лет». Соколов продолжал рисовать миниатюры – городские виды, романтические сценки, всадников: «…пишу, как голодный ест – по 8–10 штук в день». С Надеждой Верещагиной-Розановой он прожил меньше года, поженились они в 1947‑м, в том же году он умер от рака желудка в московской больнице. Но Волга все-таки дала ему недолгую радость труда и семейного покоя.
…Матушка-Волга… Мы рождаемся и умираем, как мухи, а она, матушка, все стоит (течет) – так определил смертный и кратковременный человек свое отношение к ней как к чему-то вечному и бессмертному, как к вечно сущему и живому, тельному условию своего бытия и своей работы… И матушка она, и кормилица она потому, что открыла для человеческого труда неизмеримое поприще, все двинув собою, и как-то благородно двинув, мягко, неторопливо, непринужденно, неповелительно. В этом ее колорит (В. В. Розанов. Русский Нил).